VIKTOROOK

Её жизнь в последнее время стала такой насыщенной, что она совсем забыла о том, что собиралась с ней покончить.

Если бы мне довелось составить список книг, которые подтолкнули меня к писательству, то повесть «Пока я на краю» определённо была бы на первом месте. Кроме того, что эта книга на протяжении пять лет поддерживала меня, когда опускались руки и казалось, что я ни на что не годна, она показала мне, что о реальности не только можно, но и нужно писать. О реальности без шаблонов и стереотипов, без калек с американских сериалов — и что это можно делать интересно.

В последний раз я читала эту книгу в 2021 году, когда работа в летнем лагере опустошила меня до дна, и с тех пор не возвращалась, так что, можно сказать, открывала для себя эту книгу заново. И с удивлением поняла, что авторы заговорили о манипуляторах, абьюзе и актуальных социальных проблемах до того, как это стало мейнстримом и вылилось в тонны «литературы травмы».

Я помню, как приводила эту повесть в пример на итоговом сочинении по теме отцов и детей, и сейчас, перечитав, ещё раз убедилась в том, что тема взаимоотношений старшего поколения и младшего здесь отражена очень хорошо. Потому что она не ограничивается конфликтами. Куда важнее здесь то, как изображена зависимость старшего и младшего поколения друг от друга, их тесная взаимосвязь, которая выражается не только в конфликтах, но и в необходимой поддержке.

Сами авторы в предисловии пишут о том, что эта повесть адресована не только подросткам, но и их родителям — и это оправдано. Я бы, пожалуй, назвала это книгой-иллюстрацией, книгой-предостережением: что происходит с ребёнком, если вокруг нет ни одного взрослого, которому можно доверять и который считается с ребёнком, и в чьи лапы может попасть такой ребёнок.

Раньше я видела только одну линию взаимоотношений: Алка-родители. Эта линия разбивалась для меня на две: негативная — Алка-мать; позитивная — Алка-отец. Но теперь я увидела, что на самом деле эти две линии взаимоотношений Алки с родными интересным образом запараллеливаются с линиями взаимоотношений Алки с посторонними людьми, и выходит так, что линия Алка-отец=Алка-Борецкий, Алка-мать=Алка-Яков. Почему именно так, поясню ниже.

Итак, несмотря на измену, из двух родителей Аллы я всё-таки отдаю предпочтение её отцу. Как муж, он, вероятно, не самый хороший человек, хотя в его оправдание могу сказать, что мать Алки в принципе не самый хороший человек и ведёт себя со всеми как токсичный манипулятор, талантливо прикидывающийся жертвой, но как отец — хороший. Пока мать старается направить Алку по нужному ей пути, отец отстаивает свободу Аллы, где может и считает разумным, и среди всех окружающих его людей (женщин!) дочь в приоритете: «Потому что ты… — замялся папа, — в общем… женщин может быть много, а ты у меня одна. И я с тобой разводиться не хочу».

Однако отношения с отцом у Алки начинают развиваться только после появления в её жизни инструктора по вождению Александра Борецкого. И именно знакомство с Борецким возвращает Алке вкус к жизни.

Раньше мне казалось, что всё дело в экстремальном вождении: адреналин, азарт, страсть заполняют пустоту в душе, скрашивают серость будней. И, на самом деле, таков и был план Якова: дать депрессивному подростку гиперфиксацию, за которую он будет цепляться и ради которой будет продолжать существование. Так и вышло, что Алке — экстремальное вождение, Фросту — мотогонки и спортзал, Васе — «Дом, в котором»…

Это не исцеление, это не заполнение пустоты, которая разверзается внутри, — это фикция: забери у человека гиперфикс — он умрёт. А это и нужно было Якову: полный контроль над подопечными (до образа антагониста повести я ещё дойду). И от спасения Веры-Венеры Яков отказывается не столько потому что ему Алку нужно поймать на крючок чувства вины (можно было Алку поймать на этот крючок через Васю), сколько потому что он помочь ей не способен. «Она же пустая внутри, — вдруг поняла Алка. — Выгорела. Она уже мёртвая. Яков прав…» — так думает Алка, когда вытягивает Веру в кафе на долгий разговор и уже думает сдаться, но вдруг обнаруживает, что способна заполнить пустоту внутри Веры.

Потому что человеку нужен человек.

Поэтому я внимательно присмотрелась к взаимоотношениям Алки и Борецкого, и поняла, что её не экстремальное вождение вытащило — инструктор! Взрослый, влиятельный, известный в городе человек, который относится к ней как к равной, слушает её, понимает — это то, что Алке было нужно после вечно пропадающего на работе и у любовницы отца и матери-манипулятора. Ей не так было важно научиться водить, как было важно заслужить его одобрение: она «чуть не умерла от гордости и радости, когда он перешёл на ты». Из всего окружения Алки Александр Борецкий становится первым взрослым, который общается с ней как с равной, тем не менее, не нарушая социальной дистанции: «То есть ты, — бесстрастно продолжил инструктор, — сопливая девчонка, которая две недели назад педали путала, выбрала оптимальную траекторию». И его поддержка становится для Алки опорой, помогает Алке обнаружить в себе то, чего прежде она не замечала: быструю реакцию, логическое мышление в сложной ситуации (это проявляется гораздо раньше сцены с собакой: когда она спросонья чувствует, как в комнату входит отец, и, находясь в полусне, готовится отбиваться).

И уже после появления у Алки «надёжного взрослого» — я бы так охарактеризовала Борецкого, — после опыта коммуникации в диалоге на равных, она начинает так же выстраивать отношения с родителями: она говорит матери всё, что душила в себе прежде и что подкрепляло её угнетённое состояние; она обнаруживает в отце то, чего раньше не замечала. И из её родителей «надёжным взрослым» становится именно отец, способный признать свои ошибки («…мне твоя фраза про полную ясность в душу запала. Я столько лет врал, что больше не могу»), увидеть её по-новому, взрослой («Я как-то не заметил, что ты выросла») и быть рядом («Если нужна помощь, ты лучше ко мне, хорошо?»). В конце концов, именно выстроенное доверие между Алкой и отцом спасает их всех: и Алку, и Веру, и Хантера.

Однако в окружении Алки есть не просто «ненадёжные» — крайне токсичные взрослые: это мать и Яков. Они оба манипулируют близкими людьми: пользуются их доверием и своим влиянием ради собственной выгоды. Но если Яков делает это тонко, так что человек с радостью готов вестись на манипуляции, то мать делает это крайне топорно, чем раздражает до зубовного скрежета. Добровольно жертвуя собой (делает вид, что не знает о любовнице; готовит, когда её об этом не просят; терпит боль и т.п.), мать искренне обижается и злится, что эту жертву никто не ценит и пытается заставить это ценить через манипуляции и перекладывание ответственности: «Дура ты, Алка, — в сердцах сказала мама. — Вот так взяла все сломала. Семья не один год строится. И сломать ее можно одним словом, а вот сохранить…» А когда жертва не оправдывается и семья распадается, а отец и Алка начинают чувствовать себя лучше («Только что отец сообщил ей, что уходит из семьи. А настроение почему-то улучшилось. И как будто земля под ногами появилась»), мать вдруг оказывается абсолютно беспомощной: не способной найти работу получше, не способной поесть, вымыть посуду. И в параллели Алка-мать именно Алка становится взрослой. Вероятно, поэтому отец просит Алку остаться жить с матерью.

И есть в этом что-то грустное.

Впрочем, не одними взрослыми Алка спаслась: у неё есть Валера. И мне видится, что в перспективе они могут стать хорошей парой: у Валеры к Алке — симпатия, интерес, готовность помочь; у Алки к Валере — доверие. Валера знает обо всём, что было в её жизни, он всегда рядом, всегда был готов подхватить и протянуть руку помощи, даже когда не понимал, для чего всё это — в конце концов, Валера спас Алку. Притом не только тогда, когда поднял на уши академию МВД, но гораздо раньше! Когда Алка поддалась манипуляциям Якова, поверила, что она особенная, исключительная, уникальная, когда она захотела быть, как Яков, и стала подражать ему, манипулируя преподавателями под молчаливое одобрение одноклассников, именно Валера честно признался ей, что это не по-настоящему: «Ты не живёшь, ты собой в игрушку играешь. Ну и как бы смотреть прикольно, но лезть туда неохота». Такие слова от человека, который стал Алке значим, который во всём слушал её и поддерживал, разбивают иллюзорную реальность, созданную Яковом для Алки, и она начинает мыслить трезво.

И как Валера становится для Алки опорой, так его брат становится опорой для Васи, а Алка — опорой для Веры.

Если же проанализировать всех подростков-суицидников в повести, то взаимосвязь поколений становится ещё ярче, ещё… Ужаснее? Потому что приводят подростков к мыслям о суициде, не прямо, а косвенно, может быть, именно такие взрослые, как мать Алки: ненадёжные, недовольные, манипулятивные и озабоченные не реализацией ребёнка как личности, а самореализацией через ребёнка.

Мать Алки давила на неё, пытаясь вылепить идеальную дочь, которой можно было бы похвастаться на форуме «Мамочки подростков», а отцу просто не было дело до дочери за всей его ложью.

Мать Фроста сдувала с него пылинки, потому что думала, что он хрупкий, потому что сама видела себя в образе матери, жертвующей всем ради больного ребёнка, а он внутри был крепким и рисковым.

Родители Васи делали из него вундеркинда, потому что хотели быть родителями вундеркинда, тогда как он давно понял, что он не такой и это разочарование в себе, не замеченное родителями, привело его к кризисному состоянию.

Вера вообще осталась без поддержки: мать не способна принять дочь такой, какой она есть, но ненавидит не её, а себя (если верить Нюше, сестре Веры, то мать любит Веру, но не может это выразить — и мне думается, что это потому что где-то внутри мать Веры думает, что она сделала что-то не так, что она виновата в чём-то); а отца так и вовсе нет.

Панта — сирота, подхваченная манипулятором Яковом.

И спасают подростков — взрослые, которые поддерживают и принимают их. Алку, как я уже выше упоминала, спасает Борецкий, а потом и отец. Фроста — полагаю, тоже Борецкий. Васю — его учитель по шахматам Леонид Наумович. Только у двух девушек, Веры и Наташи, нет надёжного взрослого плеча — и именно они легко продавливаются Яковом и совершают попытку суицида и суицид.

Что касается образа Якова… Раньше мне не была понятна схема его деятельности: откуда у него деньги на оборудование, откуда у него такие спецы, как он находит людей и цепляет их. Теперь всё развернулось передо мной довольно ясно, зато теперь непонятны мотивы. Это не заработок, потому что зарабатывал Яков с грантов, социальных реклам и заказов (а ещё, полагаю, брал деньги с тех, кто замечал, что с ребёнком что-то не так и просил вывести из пограничного состояния — например, с Борецкого); это не известность и слава, потому что Яков действовал из тени, косвенно, редко появляясь перед клиентами; это не зависть, потому что соперников на его поприще не было.

Остаётся одно — власть.

Яков — манипулятор. Нет никаких сомнений, что он наслаждается тем, что сумел создать такую паутину потенциальных суицидников, цепляющихся друг за друга, живущих с постоянным чувством вины за смерть другого, которое гораздо болезненнее, чем пустота. Однако не одним удовольствием мотивирована его деятельность. В эпизоде, когда Хантер понимает, что это Яков натравил СМИ на группировки, подобные «Синим китам» и пр., которые действуют совсем не так, как его группировка, впервые можно видеть всегда спокойного и невозмутимого Якова раздражённым: «То, что бездарных дилетантов в соцсетях прижмут, — это очень хорошо. Потому что они только путаются под ногами и вредят. (Тут Алка впервые услышала в голосе Якова Ильича раздражение)». Важно не то, что Яков привлёк внимание СМИ к реально опасным группировкам, важно то, что он называет их «бездарными дилетантами» и что злость его вполне искренняя, не разыгранная перед Алкой и командой.

Это позволяет предположить, что Яков, противопоставляя себя дилетантом, подразумевает, что он — мастер в этом деле. Мастер доведения людей до суицида.

Приложение, оформленное в виде выдержек из уголовного дела, подкрепляет эту догадку. «А тут Яша, который, вместо того, чтобы повиниться, начал доказывать, что двадцать процентов населения Земли — генетический брак, которым не жалко пожертвовать», — эта косвенная цитата Якова в совокупности с его концепцией вывода из суицидальных состояний через обострение изображает Якова не просто как манипулятора-игрока, а как человека с непомерной гордыней. Он как будто бы решил управлять естественным отбором: оставлять тех, в ком видит талант и кто может быть полезен (Алка с её действием в кризис, Пантера-хакер, Зёма-режиссёр, дочь Борецкого как крючок для его денег и опыта и пр.), а остальных уничтожать.

Последнее предложение — сильная позиция в литературе. И тот факт, что последнее предложение сообщает читатлю, что никаких смягчающих обстоятельств следствие не установило, подчёркивает, что Яков не сумасшедший, не безумный — это расчётливый, самолюбивый человек, решивший поиграть в бога с теми, кто заведомо слабее, кто ведомее, кто лишён опоры и поддержки.

И это возвращает читателя к мысли, которую я озвучила в начале: ребёнку нужен взрослый; человеку нужен человек. Чтобы не оказаться на краю.