Ровена в полной мере ощутила это, когда прибыла домой на праздник Первого дня2. По традиции тётушка Люсиль — вдова двоюродного брата отца, слишком толстая и хромая, как утка, — давала бал для всех Тревельянов. В поместье тётушки Люсиль Ровена прибыла с семейством, но отдельно — в сопровождении храмовников и уродливом бледно-розовом платье с воздушными рюшами.
Платье было мало — последний раз мерки снимали полгода назад, а за это время она изрядно выросла — обнажало бледные щуплые голени, некрасиво собиралось на плечах, однако надеть мантию отец ей не позволил. Юбки шуршали и неприятно царапали кожу, грудь сдавливал корсет, так что перед глазами всё плыло, короткие рукава обнажали кожу запястий и зеленоватые вены. На неё, и без того угловатую и нескладную, в этом уродливом платье косились все. И Ровена, пережившая в Круге и насмешки, и презрение, и отвращение, безошибочно определяла это в одинаково тёмных глазах многочисленных родственников.
Она и не думала, что может быть хуже, и стояла в отдалении от всех, прижавшись к портьере, в ожидании окончания торжества. Но вдруг принесли напитки — и все посходили с ума. То есть они, конечно, полагали, что оказывают высшую степень благосклонности проклятому ребёнку, снисходительно поглаживая по головке и предлагая показать фокус.
Фокусам Ровену не учили — учили только магии, чистой, живой, податливой и пульсирующей в унисон крови в ушах, биению сердца, слезам в горле. Поэтому когда тётка Люсиль вывела её в центр залы, пообещав своим гостям невиданный прежде фокус, злоба Ровены заплясала на пальцах огоньками — и подпалила и уродливое платье, и парик ненавистной тётки.
— Меня заперли, — Ровена понизила голос до шёпота; в носу защипало, предательски задрожала губа, а кожа зачесалась от разбушевавшихся молний. — Неделю я сидела в комнате, одна. Меня выводили только молиться. Отец даже матушке запретил ко мне приближаться. Кричал, что я позор, клеймо… Они веселились. В саду, в охотничьем домике. А я… Ненавижу! Ненавижу эту магию! Ненавижу!
Голос сорвался на писк, перед глазами всё поплыло, но Ровена упрямо шмыгнула носом и сжала руки в кулаки, чтобы не расплакаться. Чародей Йорвен болезненно поморщился:
— Не говори так.
— Я всё разрушила.
— Ты не виновата.
— Виновата, — глухо парировала Ровена. — Я же сожгла этот дурацкий парик. Я хотела его сжечь! Я… Магия должна служить, а не править.
— Поверить не могу, мою лучшую ученицу испортили церковные песнопения, — цыкнул чародей Йорвен. — Ровена, ты ведь знаешь, что этого хотела ты, а не магия. Если бы кого-нибудь из храмовников поставили бы на забаву аристократам сражаться с магами или демонами, думаю, он тоже хотел бы ударить того, кто это придумал. Дело не в том, что ты маг. Дело в том, что ты — это ты…
— Но если бы я могла только лечить, я бы не устроила ничего такого. И меня бы не заперли.
— Зато поиздевались бы вдоволь, — едко откликнулся чародей Йорвен. — Глупости. Любая магия может быть разрушительной, а может быть спасительной. И лекарь может сделать так, чтобы сердце остановилось. И маг крови может остановить кровотечение. Магия — это единый поток, который циркулирует внутри каждого мага, и поделить её: вот эта магия — хорошая; вот эта магия — плохая… Невозможно. По меньшей мере, нелепо. Лучше скажи мне, почему ты выбрала именно стихийную магию?
С протяжным вздохом Ровена вытянула ноги и озадаченно всмотрелась в перепачканную сажей, влажным песком и сукровицей ткань мантии, как будто оствикские узоры могли подсказать ей ответ.
— Хорошо, тогда скажу я, — чародей Йорвен улыбнулся, шарик огня сорвался с его пальцев и играючи заплясал на ладони. — Магия, которую мы выбираем, это не просто орудие в умелых руках — это наш способ общения с миром. Те, кого тянет к умиротворению и равновесию, отдают предпочтение школе созидания. Те, кто хочет принять этот мир внутри самих себя, приобщаются к духовной школе, — чародей Йорвен цыкнул и сжал руку в кулак; огонёк рассыпался золотистыми хлопьями, — впрочем, тут неплохо бы ещё и родиться медиумом. Те, кого тяготит их внутренний пожар, у кого живёт потребность к хаосу, удовлетворяют её в школе энтропии. А те, кто живёт бурей и движением, кто уже чувствует единение с этим миром и кто готов принять своё место в нём, у кого этой магии так много, что ей тесно, становятся последователями школы боевой магии. Стихийная магия — это основы основ, каждому магу надлежит знать, какую стихию лучше призвать в каком случае. Так же, как следует знать и основы созидания, и целительства, и воздействия на разум. И, повторюсь, магию нельзя делить на разрушающую и спасающую, на опустошительную и наполняющую, но никто не запретит магу любить пускать огненные шары сильнее, чем протягивать целительную магию по сосудам тела. Поэтому никто не выбирает школу бесчувственно. Маги придумывают сухие оправдания, которые годятся только для храмовников и церкви.
— Магия — это я, — выпалила Ровена, и колени дрогнули.
Слабость накрыла тело, чародей Йорвен одобрительно усмехнулся:
— Именно.
Ровену бросило в дрожь.
Она знала об этом всегда — но всё вокруг заставляло её об этом забыть: чародеи, в промежутках между проведением алхимических работ и проверкой выученных заклинаний, любили вворачивать церковное «магия должна служить, а не править»; соседки по спальням, сверху и снизу, полушёпотом после вечерней молитвы молили Андрасте простить их за греховность; пустой взгляд усмиренных прожигал насквозь до дрожи, а красное церковное клеймо напоминало, кому принадлежит здесь власть. И Ровена прятала глаза, сдерживала силу, осторожничала в вопросах — и твердила строки Песни Света, так что в горле пересыхало.
Магию считали проклятием, с которым нельзя являться в свет; магия делала её изгоем в собственной семье и цирковой зверушкой на торжественных приёмах; магия заставляла её проклинать воцерковлённого отца, ненавидеть повзрослевшего циничного Нортона, злиться на свободолюбивого Грега, завидовать родительской любимице Ребекке и обижаться на державшуюся в стороне болезненно тихую мать…
Но Ровена не знала мгновений счастливее тех, когда она стояла на тренировочной площадке, дрожа от переутомления и украдкой смахивая из-под носа кровь, выпускала в алеющие небеса ломаные молнии — высвобождала бушевавшую в груди бурю, — и солоноватый морской воздух прокатывался по языку, пощипывал в трещинках на губах.
— Вы меня просто успокаиваете… — просипела она и покосилась на расколотый посох.
— Глупости. Я преподаю уже второй десяток лет. И мне хочется верить, что я научился разбираться в магах, — он коротко усмехнулся и подмигнул ей. — Трёх лет с тобой мне хватило, чтобы понять, что ты боец, Ровена. У меня ещё не было таких учеников. Дело даже не в потенциале — о нём мы поговорим как-нибудь потом — а в отношении к магии. Боевая магия для тебя — это не способ защиты или нападения. Это ты. И никогда прежде ты не старалась утаить это. Ты пришла в Круг, зная, что ты маг, и в твоих глазах не было страха. В твоих глазах была ярость, обратившаяся в усердие. Ты не хотела притворяться нормальной, как это делают многие ученики. Оторванные от семей, запертые здесь, они чувствуют себя ненормальными, сами сгрызают себя, сами терзают, как ты сейчас.
— Может быть, я просто повзрослела? — огрызнулась Ровена.
Добавить комментарий