Ребекка говорила так легко, её голос звенел едва сдерживаемым смехом, однако ей всё ещё было больно. Каллен сочувственно поджал губы. Он видел, как Луиза страдала из-за шрама, оставленного копьём кунари, как загрубел её характер: из лёгкой, язвительной и жгучей, как антиванская приправа, она стала жёсткой и даже жестокой, уступая разве что Мередит. Хотя сам Каллен не считал этот шрам уродством: след борьбы — не больше.
— Я тоже так считал, — вздохнул он и спешно уточнил: — Что Орден должен охранять нормальных людей от магов. Одно время я молил о Праве Уничтожения. Не знаю теперь, тогда был я прав или ошибался. За эти слова меня потом выслали в Киркволл, так что, возможно, всё-таки ошибался. Но скажу честно, когда рыцарь-командор Мередит объявила Право Уничтожения, мне… Не понравилось.
Ребекка Тревельян приподняла широкую бровь в любопытстве. Каллен отвернулся, чтобы посмотреть на обломки церкви, свезённые со всего города сюда, в безжизненную, бесформенную груду, где не осталось ничего святого.
— Я казнил многих, прежде чем понял, что это… Убийство. Маги, ученики, они почти не защищались. А чародеи закрывали собой учеников. Хотя были и те, кто отдавал свою плоть на растерзание демонам, — такие, несомненно, заслуживали казни. Как Первый чародей. Но я уже чувствовал, что рыцарь-командор перешла черту. А когда она решила казнить сестру Защитника, Бетани Хоук. Она теперь новая Первая чародейка, негласно. А потом и его самого… Я решил, что пора всё прекратить.
— Смело!
— Это дорогого стоило, — Каллен потёр подбородок. — Но это было правильно. Я почти забыл, чему учит Орден. И в один миг прозрел.
— Благословенны хранители мира, защитники справедливости2… — с придыханием произнесла Ребекка и обернулась на обломки головы Андрасте.
Каллен — тоже и подхватил по привычке:
— Благословенны те, кто встает против зла и скверны и не отступает3. Зло и скверна, как оказалось, не только в магах…
Он подошёл к палатке, где в ряд стояли криво сколоченные деревянные койки. На них, через одну, лежали строители, пострадавшие под обломками камней, поломанные, с разбитыми пальцами, с шинами на ногах, а между ними суетились маги Круга в перепачканных пылью и кровью мантиях. С их ладоней в открытые раны, в закрытые переломы струилась целительная магия.
— Это не единственный пункт в Киркволле. Таких палаток много. После того, как Церковь взорвалась, после всего… На улицах оказалось много людей. Они потеряли родных, кров, место работы. Участились вспышки болезней, стычки на улицах, обычные целители перестали справляться, и тогда маги, те, кто выжил, но не сбежал, попросили пойти помогать людям. Разве могли мы, храмовники, им отказать?
— И… Люди нормально приняли помощь магов?
Сокрушённо покачав головой, Каллен потёр шрам.
— Конечно же, нет. Нам пришлось вспомнить, что значит защищать магов от людей, а не наоборот. Так что ты прибыла в непростое время.
— Вижу.
— Ну как? Я помог?
Ребекка Тревельян растерянно оглядела церковную площадь, а потом обернулась к Каллену. Ещё с утра яркие, как огоньки, глаза её потускнели, а на загорелой коже проступили бледные пятнышки-веснушки. Она взмахнула кулаком у лица, как будто отгоняла несуществующую мошку, и губы её искривились в неуверенной мягкой улыбке.
— Спасибо, рыцарь-командор. Знаете, я… Я ненавидела сестру. За всё, что она сделала. И за то, как она относилась ко мне. Думала, что ненавидела. Но когда я узнала о бунте… Я не хочу, чтобы она была усмиренной… Или умерла. Я думала, я плохая храмовница.
— Почему? Это же твоя семья!
— Да, но… Долг прежде всего. Я уже наблюдала Истязания. Я почти пронзила клинком задержавшегося в Тени мага. Но он вернулся. К счастью. Я готова была это сделать, я не колебалась. Но от мысли, что кто-то так же мог поступить с моей сестрой… Я так долго корила себя за эту слабость. А это, выходит, не слабость, а тоже часть долга? И нам надлежит не только бороться с магами, но и защищать их?..
— Рад, что смог помочь, — усмехнулся Каллен и, потерев шею, кивнул в сторону Верхнего города. — Идём обратно. Скоро вечернее построение.
Ребекка Тревельян кивнула и, приняв уставную позу, двинулась по маршруту другой — бодрой, уверенной, полумаршевой походкой.
Каллен следовал в паре шагов за ней и никак не мог понять, почему же на душе так противно и холодно, почему в сознании проносятся склизкие, неуловимые, противные мысли, почему он не может поверить в правдивость собственных слов, как поверила эта юная храмовница.
Ему приходилось быть уверенным и убедительным, чтобы держать всех в железном кулаке, — этому его научила Мередит. Однако она не научила, как справляться с тем, что молитва звучит всё тише, что сердце перестаёт трепетать на Песни Благословений или Трансфигурациях, что собственная форма передавливает грудь до остановки дыхания. Каллен смотрел в зеркало — и всё меньше видел в нём храмовника. Благословенного, сияющего защитника угнетённых, он видел там угнетателя, видел там предателя, убийцу. Слушать полные благоговения и восхищения обращения “рыцарь-командор”, “сэр” становилось невыносимо, а тонкозвучное пение лириума всё больше походило на долгий пронзительный предсмертный визг.
Добавить комментарий