VIKTOROOK

Приезжали из «Битвы экстрасенсов». Каждого посылал нафиг, никто не послал обратно. Зато сказали, что я — дух покойного дедушки хозяйки. Врут. Он уехал 2 года назад.

(видимо, поэтому в нынешних БЭ некоторые колдуны матерят нечисть на чём свет стоит: на всякий случай, вдруг на них там Домовые матерятся)

Как эта книга бросает читателя с места в карьер и погружает в будни Домового и Кота, к которым впоследствии присоединяется пёс Халк, так и я начну сходу, не бродя вокруг да около. Что «Дневнику Домового» не один и даже не два года, ощущается сильно. Даже не так: он читается как сборник бородатых анекдотов, забытый где-нибудь на даче или в туалете условным Хахалем.

Поначалу всё шло неплохо: мне было любопытно, местами забавно вылавливать, как на удочку, отсылки, аллюзии, реминисценции, узнавать ситуации, упоминания известных мне фильмов, передач — и в чём-то разделять эмоции Домового. Однако чем дальше я читала, тем меньше в произведении становилось Домового: вместо условного Нафани или Кузи, вместо Домового — духа капризного, своенравного, но тем не менее оберегающего покой дома или семьи, проступал образ высокомерного, себялюбивого, премерзейшего мужлана, притом убеждённого холостяка, а потому ненавидящего брак, женщин и всё, что с этим связано.

По поверьям Домовой следит за домом, помогает по хозяйству. Что делает этот Домовой? Устраивает бардак: «Завтра приезжает хозяйка. А почему бы нам не разбросать её шмотки по квартире? Пиндюлей-то не мне получать!» При этом нельзя сказать, что Домовой этих своих домашних не любит: он скучает по Коту, отправляется с матерью хозяйки в путешествие, скучает по хозяйке — и даже переезжает вслед за хозяйкой. Но тем не менее выглядит это не как порыв души (а таковая у Домовых в наличии? Нечисть всё-таки!), а как обязанность.

По поверьям Домовой душит и щипает хозяев, если они причиняют ему зло, не нравятся ему, а здесь Домовой просто так досаждает тем, кто ему и молоко ставит, тем, у кого живёт по доброй воле. Просто так душит Хахаля (или Хахалей? Домовой вообще их различает? Почему душит, из ревности?), просто так душит хозяйку: «Ночью душил хозяйку по старой привычке», «Пойду, наверное, хахаля подушу. Никак не могу избавиться от этой привычки…»

Когда я открывала эту книгу, то ожидала юмор, изрядно приправленный мистикой, потусторонним, подкреплённый русскими народными поверьями и представлениями о домовых. Но никакой мистики в истории, к сожалению, нет. Домовой — это или закоренелый холостяк, или несчастный в браке мужик, который пишет свои дневники для таких же мужиков.

Во всяком случае, в какой-то момент образ Домового подчистую слился с образом автора — и виной тому внезапная вставка от третьего лица, которую иначе как «стрелка с Лешим» обозначить я не могу. Внезапно читатель вырывается из мыслей Домового и смотрит на всё как бы издалека, но при этом стиль совершенно не меняется. Вот как повествователь говорит о медведе: «…Домовой махнул рукой в сторону одиноко стоящей березки, из-за которой выглядывала огромная задница медведя. Леший взглянул на чудеса маскировки и, сокрушённо покачав головой, прикрыл рукой глаза» — ирония менее экспрессивна, но тем не менее сохраняется, из-за чего теряется очарование и уникальность Домового как персонажа.

В результате, на первый план выходит автор. Вообще-то я не люблю говорить об авторской фигуре в произведении, а предпочитаю крутиться исключительно вокруг событийного, сюжетного плана — вокруг формы, содержания и идеи. Однако здесь не увидела ни того, ни другого, ни третьего в достойном воплощении.

Поначалу, признаю, мне было читать местами забавно и даже интересно. Где-то к середине автор слишком увлёкся созданием гипертекста, и от всех этих отсылок и аллюзий стали поскрипывать зубы, а к концу стало уж совсем невыносимо.

Если в начале органично сочетались бытовые шутейки, наблюдения за жизнью кошачьих и отсылки на «Поле чудес», «Великолепный век» и пр., создавая какой-то особенно уютный дом и воссоздавая кото-домовой быт, то к середине автор слишком заигрался в эрудита. В нескольких рецензиях на книгу увидела, что автора хвалят за большое количество отсылок и называют это изюминкой и что недостаточно образованным людям не постичь и не вкусить этот текст. Так вот, я в корне не согласна.

Во-первых, все отсылки не просто «довольно прозрачные», они прямо-таки бьют в лоб: «абыр валг»; «выйти из сумрака»; Моисей и карта Израиля; «встреча кишкоблудов на Эльбе», «Чемодан — вокзал…» — и достаточно жить в то же время, что и автор, чтобы все их считать.

Во-вторых, эти отсылки не несут абсолютно никакого смысла: было время, когда я как сетевой автор любила щедро рассыпать цитатки из только что просмотренных фильмов, сериалов и прочитанных книг по своим текстам, а потом поняла, что если это не работает на историю, то утяжеляет текст. И вот в «Дневнике Домового» — как раз эта история. Сначала шутейки и отсылки про «Поле чудес», Жириновского, «Битву экстрасенсов» и тупых качков, сидящих на анаболиках забавляют. Но потом этого становится всё больше и больше — пожалуй, даже слишком много, так что теряется смысл самого повествования. Всё меньше остаётся личности Домового (это в дневнике-то!) — всё больше каких-то элементов культурного кода, актуальных для автора, но частично потерявших смысл в настоящее время: «спрашивали, с какого мы района и есть ли чо» (ладно, девяностые кончились, но не прошли); «Смотрели с котом РЕН-ТВ. Кот не верит, что директор канала — мой двоюродный племянник. Через час просмотра сказал, что вполне возможно» (про РЕН-ТВ только ленивый в своё время не шутил); «Пришёл дед, предложил познакомить его с Крупской. Кот сказал, что не доверяет женщине, которая 90 лет не может похоронить своего мужа» (про Ленина тоже только ленивый не шутил). И это изобилие изобличает автора, лишает его текст искры и креативности.

В-третьих, к последней трети книги автор начинает уж слишком упиваться своей эрудированностью, потому что из отсылок на поп-культуру доходит до библейских отсылок, однако его шутки становятся абсолютно… Никакими. Египтяне и бомба? Колчак и красные (опустим, что Колчак в Египте)? Моисей и земли Израиля? При этом они сыплются как из рога изобилия: если поначалу отсылки перемешались с оригинальными шутками, то к концу каждая дневниковая запись строится на отсылке: «…бутылку? Об голову?…», «Все время говорит, что при СССР было лучше, но не перестаёт жрать российский сыр», «сидит в подвале, поёт «Боже, царя храни»»… И я чувствовала себя алчным раджой, которого «Золотая антилопа» сперва осыпала золотом по копеечке, а потом утопила в золоте, превратившемся в черепки.

Словом, к концу продираться было тяжело.

Ко всему прочему, к финалу автор ещё и оседлал двух «коньков»: шутки про Вассермана в астрале (а в путешествии в Египет ещё и про бомбы и египтян — очень оскорбительно и узколобо, как по мне) и про несчастную Зинаиду Захаровну. Отвратительно читать десяток страниц глумления над толстой женщиной, которая постоянно ест. В целом, ещё с самого начала мы поняли, что она крупная и будет есть — но нет, автор смакует подробности описания объёма её задницы, её силищи, её аппетита. Сравнивает её с китом, сравнивает её с машиной и насмехается над Кузьмичом, который искренне очаровался этой женщиной. И это вдвойне странно, потому что мы читаем дневник Домового — духа родом из Древней Руси, где женщине, хозяйке, не полагалось быть тростиночкой, куда ценнее была баба в теле, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт. И, пожалуй, именно эти шутки укрепляют меня в мысли о некотором «мужланстве» автора.

Единственной фигурой, вызывающей у меня положительные эмоции, оказался поп. Круче экстрасенсов, дружелюбнее Домового: приходит с кадилом, с шоколадкой, с китикэтами — истинный дипломат. Ещё и в христианство предлагает обратиться. Даже Домовому.

К концу, кстати, рушится лор. Не то чтобы в этой истории был какой-то лор, но к финалу Домового вдруг все начинают видеть, кроме хозяев, все с ним разговаривать, начинают появляться Гоголь, Булгаков, Пушкин, Тутанхамон, как будто им больше нечего в загробном мире делать, откуда-то берётся дед-коммунист и немцы, Колчак, Паулюс, а сверху ещё и таракан Антон, и неадекватный Заяц…

Вся эта финальная какофония в совокупности с самоповторами дали мне понять, что история должна была закончиться гораздо раньше и не выйти за пределы ЖЖ, но и автору, и издательству слишком лакомым показался кусок в виде читательского внимания — так получился «Дневник Домового»: в самом начале забавный и даже очаровательный, а к концу тошнотворно мужланский, с откровенным высокомерием и издевательством над обитателями дома Домового.