— Жертвенность в смерти, Рук! Жертвенность. В. Смерти! — остервенело повторял Даврин. — В смерти смысл!
Мириам сидела, приобняв себя за плечи, и бессмысленно таращилась в огонь.
Губы плотно сжаты, брови подняты, волосы растрёпаны — в Орлее сразу бы поняли, что она опустошена негодованием и яростью. Лелиана бы поняла.
Закончив до бесстыдства лживый рассказ, Стражи завели хмельную песню, которая не то воспевала всех Стражей, не то Риордана, не то смерть. Она пелась на языке андеров, грубом и царапучем. От песни становилось только хуже. Мириам смотрела в огонь.
Всё было не так!
Негодование, обида, ярость клокотали в ней, как в тот год, когда их с Алистером наконец вызвали в Вейсхаупт, где Первый Страж не удостоил их даже взглядом, вынудив Стража-Констебля расшаркиваться и обещать выслать награды позже. Наград они так и не увидели. Все Стражи, пережившие 9:31, таскали массивные серебряные кольца с двуглавым грифоном и годом чеканки, но два Стража, остановившие Пятый Мор в короткий срок, оказались их недостойны.
Как в тот год, когда ей пришло сухое письмо, написанное округлым каллиграфическим почерком Ребекки Тревельян: «Прошу меня простить. Я не сумела уберечь Алистера. Но, уверяю вас, он погиб, сохранив доблесть Стража. Победа в войне. Бдительность в мире. Жертвенность в смерти».
Как в тот день, когда в гостиной «Мощёного лебедя» Первый Страж наконец посмотрел ей в глаза — и не понял, кто перед ним. Объяснял, как Стражи чувствуют Мор, как он лично чувствует Мор, и называл её отступницей, обманщицей, безумной.
Первый Страж никогда не видел Мор — и не предполагал, что увидит.
А, впрочем, нет — чувства закипали в ней, как никогда прежде.
Мириам знала, что за её ложь Создатель воздаст сторицей. Но не могла предположить, что Создатель заставит её выслушать свою собственную историю, столь бездарно и нелепо перевранную во имя восхваления командования Стражей.
Как так вышло, что героически рискнувший собой, но уродливо распластавшийся о каменную стену одним лишь взмахом хвоста Архидемона — скупой комментарий Шейлы: «Оно прыгнуло и — шмяк! — в лепёшку» и переломанное тело Риордана как наяву восстали в памяти, — оказался запечатлён в хрониках вместе с без вести пропавшим командором, а они с Алистером даже не были удостоены имён? Как не удостоились имён ни Зевран Араннайн — хотя победа над Мором подарила ему шанс снова стать Вороном, — ни Лелиана — пусть её и вспомнили как помощницу Верховной Жрицы, — ни даже вступивший впоследствии в Стражи Огрен Кондрат — как бы Мириам ни презирала этого пьяницу, его топор не раз спасал её от когтей гарлоков, да и Карон считал его «славным малым».
И вся их жизнь, все их деяния — оказались для Серых Стражей лишь пылью. Сказкой. Ничем.
Потому что жертвенность в смерти. Какая нелепость.
— Эй, держи, — Даврин сунул Мириам под нос флягу. — На тебе лица нет.
Мириам принюхалась. Из фляги воняло хуже, чем от выпивки Огрена: а тот мог спокойной намешать гномий эль, настойку эльфийского корня, ферелденское пиво, залить это всё орлейским вином и не поморщиться. Мириам встряхнула фляжку и поднялась.
— Значит, жертвенность в смерти, да? Гордость в смерти, почести в смерти… — Мириам тяжело выдохнула и запрокинула голову; небо над головой было таким же тёмным и мутным, как Бездна под ногами на краю крепости Адамант. — Жить от Мора до Мора — велика ли задача? Убить Архидемона, умереть, выполнив долг, и думать, что ты герой… Смерть — это трусость. А попробуйте жить. Победить Архидемона и жить. Не просто кидаться из боя в бой, а… Любить. Искать покой. Дом. Пристанище. Вот, где смелость. Жить, вопреки скверне. А все эти жертвы — это фарс…
— Рук, — с нажимом сказала Эвка. — Ты переходишь границы. Мы потеряли наших собратьев. Все они пожертвовали собой ради того, чтобы мы сидели здесь и сейчас. И эту жертву…
— Нет никакой жертвы. Идёт война и люди умирают. Люди всегда умирают! И нет в смерти никакой красоты, никакой гордости!
— Рук, прекрати! — Эвка поднялась и упёрла кулаки в бёдра. — Мы потеряли Вейсхаупт. Может, для тебя он и не успел стать домом, но он был нашей крепостью. И твои слова сейчас — это попирание чести всех Стражей. Мы ценим твой вклад в общее дело, но не тебе рассказывать нам, как нужно жить. Наш опыт…
— Тебе хмель в голову ударил, что ли? — бесцеремонно перебил её Харрис.
— О нет, — осклабилась Мириам. — Я мыслю совершенно трезво. А вот ваш разум определённо затуманил хмель, непроходимая тупость и непомерная гордыня Первого Стража.
Мириам встряхнула флягой, выливая остатки выпивки в костёр. Пламя взметнулось, вспыхнуло зелёным, лиловым, красным — и успокоилось. Мириам швырнула фляжку в руки оторопелому Даврину, поправила кинжал на поясе и широким уверенным шагом двинулась прочь от костра.
Ей хотелось сорваться на бег.
Бежать сквозь элювианы, сквозь Перекрёсток, сквозь время, чтобы снова оказаться в замке Редклифа в гостиной и рыдать в плечо Лелиане, зная, что Алистер отдаёт себя ненавистной ведьме из Диких Земель, чтобы после победы они научились жить.
Но Мириам шла медленной тяжёлой походкой победительницы, а грудь холодила пустота.
Добавить комментарий