Осторожно — спойлеры!
В повести есть главзлодей Яков, который появляется рядом с человеком в «пограничном состоянии» и сначала предлагает свою помощь в организации ухода из жизни, а потом выясняется, что его цель — исцелить, создать вокруг такого человека иллюзорную реальность: увлекательную, динамичную жизнь, с которой невозможно расстаться. А после исцеления Яков оставляет человека рядом с собой: цепляет на крючок, который дёргает, если ему понадобятся связи, финансы и пр. Он опытный психотерапевт с сомнительным моральным компасом, но весь его облик, его внезапные появления, потрясающие связи, речи — всё это воссоздало у нас ассоциацию с неким Дьяволом, обменивающим жизнь на душу.
И против этого Дьявола вдруг выступает Алка — десятиклассница, которая пишет мрачные стихи и мало заинтересована в учёбе; её пилит мать, а отец пропадает на работе. И вдруг эта самая обычная Алка начинает считывать манипуляции профессионального психотерапевта, практиковавшего эти манипуляции годами, и в итоге разоблачает его.
Чем больше мы обсуждали логику повествования, тем сильнее укреплялись в ощущении, что перед нами всё та же история об «избранном», но в реалистических декорациях. На начало повести у Алки нет ни-че-го, что могло бы сделать её уникальной, кроме, может быть, отца из системы МВД, но к концу повести её упорство, упрямство и сообразительность разоблачают схему Якова.
Да и сама схема Якова: три крутых спеца, хакеры и режиссёры, из наркодиспансера, психдиспансера и детского дома, способные отследить городские камеры, установить прослушку на телефон, в школе, дома; способные организовать постановочную автокатастрофу, залить её на ютуб и остаться незамеченными.
Не фантастика ли?
После обсуждения я стала вспоминать другие книги Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак — и поняла: они ощущаются как реализм, но толика «избранности» есть в каждом герое. И в мальчике, который в 14 лет узнал, что у него нет неизлечимой болезни; и в девочке, которая стала расследовать дело о наркотиках, от которых её друг умер (или чуть не умер — не помню); и в девочке, которая забеременела рано и повторила судьбу матери и т.п. Но от этого их истории не становятся менее реалистичными. Там всё ещё правдивые родительские типажи; естественные, не гиперболизированные и не романтизированные подростки; актуальные проблемы — и благодаря вот этой «избранности», «фантастичности» эти истории читаются в один присест.
В «литературе травмы» (о которой я тоже как-нибудь напишу пост) любят смаковать подробности реальной жизни, но читать её просто до тошноты противно: у героев всё плохо, герой ничего не решает, герой просто влачит абсолютно бесполезное существование (меня всё ещё триггерит «Дислексия») и жалуется, что мир не награждает его успехом только за то, что он родился. И, пожалуй, да, я не спорю: это — жизнь. Чёрт возьми, мне кажется, даже моя жизнь, укладывающаяся в линию работа-дом-магистратура-хобби, гораздо интереснее жизни этих героев «литературы травмы», и я могу найти даже в каких-то бытовых вещах элементы «приключения».
К чему я веду?
Наверное, к тому, что в погоне за реализмом я как-то начисто забыла о понятии «художественного вымысла» и погналась за натурализмом, который почти век как устарел, пытаясь законспектировать окружающий мир, а не изобразить его, преобразовать посредством этого самого вымысла.
Я забыла, что понятие «художественный вымысел» относится ко всей художественной литературе, а не только к фэнтези и фантастике.
Я забыла, что понятие «художественный вымысел» не только о том, что все совпадения случайны, а все события вымышлены, но и о том, что истории существуют, чтобы помочь пережить то, что в реальности ты, скорее всего, не испытаешь.
Я забыла, что без «художественного вымысла» не бывает художественного текста.
И хорошо, если «художественный вымысел» добавляет истории драйва, а не вызывает лишних вопросов.
Поэтому возвращаюсь к «Холоду и яду», но теперь с чистой совестью правлю логику «художественного вымысла», а не пытаюсь изменить сам вымысел, который является костяком истории.
Добавить комментарий