дракконис1, 9:39 Века Дракона
Киркволл — Казематы
Ничего не изменилось.
Каллен проснулся среди ночи — луна сырной головкой болталась в мутном зарешеченном окошке спальни, — задыхаясь от кошмара и кроваво-металлического привкуса во рту. Холодные простыни промокли насквозь. Каллен тяжело сглотнул: по сухому горлу прокатился болезненный ком. Пальцы мелко подрагивали, как после тренировок. Приобняв колени, Каллен на выдохе согнулся пополам.
Всё возвратилось. Головная боль, непроходящая усталость, кошмары. Новые, но по-прежнему удушающие. Раньше Каллен видел в кошмарах магическую клетку — дробящую темницу, как прочитал он потом в библиотеке круга, — и демонов самых разных мастей, привязанных к нему магией крови, от гнева до похоти, от отчаяния до зависти, которые пытались его поработить. Теперь же он видел демонов в обличьях собратьев: они проливали кровь совсем юных и беззащитных магов, и серые унылые стены Казематов становились багровыми от неё.
Каллен откинул одеяло. Густой от сырости холод раннего драккониса остудил разгорячённую кожу. Дышать стало легче. Посидев ещё немного, Каллен решительно встал с постели: по опыту знал, что дальше спать не получится, что веки не сомкнутся, что тело не расслабится — всё его естество противилось сну, не хотелось сдаваться в когтистые лапы кошмаров.
Натянув нижнюю льняную рубаху и колючие штаны из тонкой шерсти, Каллен щёлкнул огниво. Брызги искр рассеяли сумрак и опали на чёрный фитиль оплавленной свечи. С глухим хлопком затрепетал огонёк. Оперевшись ладонью на стену, Каллен всмотрелся в мутное зеркало, расколотое надвое, и почесал порядком отросшую щетину. На лице отпечатались тяготы двух лет на должности рыцаря-командора, которую на него взвалил Киркволл, как уже однажды взвалил титул Защитника на плечи Грейсона Хоука, потому что обломки разрушенного Круга кто-то должен был соединить — склеить криво, как разбитую вазу. Чёрные круги под глазами и уныло примятые кудри были малейшей из проблем — Каллен осторожно потрогал длинную багровую полосу, молнией рассёкшую лицо от ноздри до подбородка. «Останется шрам», — вздохнул он.
В этой мысли не было ни сожаления, ни гордости, какую он восьмилетним воображал себе, разыгрывая бои с Брансоном, просто… Усталость.
Шрамов было немало. На руках — от оплошностей в тренировочных боях. На животе — от огненного шара, которым его впечатали в магическую клетку. На спине — удары тех, кто до последнего оставался на стороне Мередит. Каждый из них напоминал: никому нельзя верить.
Теперь его лицо хранило отголосок народной ярости. След очередного столкновения с обезумевшими людьми: две недели назад лично Каллен и несколько верных ему храмовников отправились в Нижний город по наводке Бетани выручать пожалевших о бегстве магов и столкнулись с народным сопротивлением. Жители винили магов во всех бедах, опрокинувшихся на город, горланили, замахивались всем, что попадётся под руку, и отказывались выдавать магов храмовникам, а какой-то старый эльф из эльфинажа и вовсе замахнулся на Каллена вилами. Магов всё-таки отстояли и вверили заботливым рукам Бетани.
Каллен покачал головой и отошёл от зеркала: с щетиной разберётся как-нибудь позже, в Казематах и так судачили, что шрам рыцаря-командора — результат неудачного обращения с бритвой.
Желтизна луны размазывалась по крохотному окошку и заливала квадраты камней внутреннего двора Казематов, так и не оттёртые до конца от крови. В центре сияла кривая фигура Мередит. От одного её вида тело пробрало холодом до самых костей. Каллен стянул болтавшуюся на спинке кровати куртку из мягкой кожи и накинул на плечи, хотя дело было отнюдь не в непогожем дракконисе.
Давно надо было убрать эту проклятую статую, лучившуюся злым, особенно громко звенящим лириумом, запереть в Хранилище, рядом с тем огромным клинком, в котором Варрик признал какой-то зловещий идол, только руки никак не доходили и не поднимались.
Каллен навалился плечом на стену. Киркволл ещё спал. Во внутреннем дворе Казематов не стояло стражи: выживших и оставшихся верным долгу храмовников было слишком мало, чтобы закрыть все посты и маршруты. Приходилось пренебрегать внутренней охраной. В конце концов, все, кто оставался в Казематах, пребывали здесь по доброй воле.
Маги спасались от людской ненависти, охватившей Киркволл вместе с пламенем смятения и войны, а храмовники оставались, чтобы оберегать их. Каллен криво усмехнулся — шрам заныл. Ещё восемь лет назад, принимая из рук рыцаря-командора Грегора распоряжение о переводе в Круг магов Киркволла, Каллен не представлял, что однажды станет защищать магов. «Там, в Киркволле, может быть, лучше и не станет, но будет по-другому», — ответил он тогда на немой вопрос Каллена и оказался прав.
В Ферелдене Каллен недоумевал, как рыцарь-командор Грегор может водить дружбу с Первым чародеем, как может печься о его спасении, презирал его за это, ненавидел, однако Киркволл показал, что непрекращающаяся вражда рыцаря-командора и Первого чародея оказывается более губительна — Киркволл привёл его к тому, что теперь после утренней молитвы Каллен желал Бетани Хоук хорошего дня.
В Ферелдене Каллен строчил родителям, Мие и Брансону восторженные письма о своём обучении, о долге, о том, как пел первый глоток лириума, — в Киркволле письма от Мии копились в верхнем ящике стола годами, потому что Каллен не всегда находил слова для ответа.
В Киркволле он узнал, что у него больше нет родителей. И дома.
Каллен зажмурился и помотал головой, отгоняя печаль. У него не было времени на сожаления и тоску: город нуждался в порядке, город нуждался в покое — и пока только совместные усилия магов и храмовников могли дать обезглавленному, обесцерковлённому Киркволлу это.
Взяв подсвечник с комода, Каллен толкнул дверь и вышел в кабинет рыцаря-капитана, который не оставил даже после смерти Мередит — её кабинет вот уже два года оставался пыльным, нетронутым, запертым, как склеп. До заутрени оставалось ещё несколько часов, и Каллен планировал перебрать рапорты и письма.
Добавить комментарий