Мир художественного произведения — это словесная проекция реального мира, преобразованная посредством художественного вымысла на основании авторского воззрения на реальность.
Представление о том, что женщины и мужчины воспринимают мир по-разному, а значит, и созданные ими художественные миры будут организовываться по разным законам, появилась в литературоведении сравнительно недавно, и до сих пор вопрос о правомерности гендерного разделения литературы вызывает споры. Считается, что такое разделение разрушает концепцию словесного искусства как «надматериального», возвышенного — парадокс в том, что литературоведение признаёт влияние национальности, веры, исторических событий, биографического и жизненного опыта автора и требует учитывать эти аспекты в анализе художественного текста, а вот гендерная социализация как важный (если не основообразующий!) элемент жизненного и биографического опыта не рассматривается.
Некоторые критики считают, что понятием «женская проза» прикрываются авторы-женщины, которые пишут плохую прозу и пытаются убедить всех в её ценности через отнесённость к определённому полу. Другие, напротив, утверждают, что литература всегда делилась по гендерному признаку, где мужскую литературу по умолчанию признавали «хорошей» и именно поэтому, например, Анна Ахматова отвергала слово «поэтесса» и просила называть себя «поэт».
Пока критики размышляют над тем, существует ли на самом деле «женская проза» как отдельная категория или это очередной способ обратить внимание на вклад женщины в развитие сферы, современный литературный процесс демонстрирует, что женская проза — явление гораздо более сложное, чем просто комплекс произведений, написанные женщинами.
Исследования современных российских литературоведов обнаруживают специфические черты женской прозы в области тематики, проблематики, художественного пространства и пр. И черты эти, как обычно бывает в части всего «женского», во многом не укладываются в традиционные представления о феминности.
Прежде всего, речь, конечно, идёт о системе организации художественного мира, определяющейся понятием «дискурс». Гендерные исследования предлагают выделять фемининный и маскулинный дискурсы, где понятия «фемининный» и «маскулинный» отражают специфику воззрения на мир, определяющего его воспроизведение в художественном тексте, не всегда связанное с половой принадлежностью автора. И тем не менее для женской прозы актуален фемининный дискурс.
В основе маскулинного дискурса, как правило, лежит бинарная оппозиция (Свет-Тьма; Добро-Зло; Война-Мир и т.п.), которая диктует строгую иерархичность художественного пространства. Вспомним школьные уроки литературы: часто при работе с классическими текстами приходилось распределять персонажей в определённые группы, например, на «героев мира» и «героев войны», определить героев «тёмного царства», или сгруппировать их в соответствии с типажами. И эти задания, в общем-то, решались определённо и однозначно, именно потому что эти герои олицетворяли ту самую бинарную оппозицию. Эта же оппозиция диктует однозначное понимание провозглашаемой автором истины: Наташа Ростова — это идеал женщины, а Катерина — луч света в тёмном царстве.
Фемининный дискурс, ожидаемо, диаметрально противоположен маскулинному: он отказывается от бинарной оппозиции и, как следствие, строгой иерархии, признавая единовременное существование множества истин. Такой подход позволяет воссоздать жизнь в её естестве и целостности, поэтому фемининный дискурс актуализировался в период постмодернизма.
Женская проза, обращаясь к фемининному дискурсу, закономерно фокусируется на воссоздании жизни глазами женщины. Женская проза исследует саму женщину: её отношения с миром, с искусством, с мужчинами, с семьёй; её место в мире; переосмысляются концепции «утерянного рая» и смысла жизни в соответствии с женским мировоззрением и мироощущением.
Проще говоря, женщина хочет поделиться эмоцией, а мужчина — осмыслить факт.
Таким образом, женская проза — это не жанр, а скорее течение, литературное явление, которое меняет фокус повествования внутри привычных жанров.
Прежде всего, конечно, во главу угла в любом жанре, к которому тяготеет женская проза (а среди них детектив, антиутопия, сентиментальный роман, семейная хроника, рассказы и повести), становится женщина. Образ женщины «фетишизируется», как выражаются некоторые исследователи, и это проявляется в специфическом взаимодействии героини с окружающим её миром в художественном произведении — это субъект-субъектные отношения, т.е. женщина выступает не только объектом изображения, но и сама трансформирует, преобразует пространство вокруг себя. Героиня сама создаёт свою историю, свой текст, а не мечется в клетке условной роли.
Подобная свобода проявления героини влечёт за собой и другие внутрижанровые трансформации.
Во-первых, происходит смешение стилей. Героиня, преобразующая мир художественного произведения, может вторгаться в авторскую речь, и тогда разговорный стиль смешивается с художественным и, например, с научным или канцелярским, демонстрируя принадлежность героини к определённой деятельности. Таким образом формируется письмо между стилей.
Во-вторых, разрывается ткань повествования: добавляются флешбэки и флешфорварды; нарушается логика и хронология событий; предложения могут обрываться на полуслове, а речь устная перетекать в речь письменную. Эти явления, при условии, что обладают художественной ценностью и добавлены не ради самолюбования автора, а ради усиления смысла текста (например, параллелизм каких-то ситуаций из прошлого и настоящего, или демонстрация потерянности, обрывочной мысли в кризисной ситуации), называются поэтикой разрыва.
Во-третьих, в осевой жанр нередко включаются элементы других жанров, смежных с ним, или противоположенных ему по логике, за счёт чего происходит децентрализация высказывания и беспредельное его расширение. Хотя, конечно, это относится не только к женской прозе, но и к современной литературе вообще: очень сложно встретить сейчас классический детектив или антиутопию в чистом виде, без гибридизации жанров.
Благодаря этим элементам на уровне смысла происходит обрушение традиционных концепций и переосмысление образа женщины в противовес традициям патриархальной культуры.
Так, многие критики обвиняют женскую прозу в черзмерной физиологичности и телесности. Стремясь нарушить существующие табу, авторы женской прозы затрагивают темы материнства, родов, абьюза, домашнего насилия. За это женскую прозу обвиняют в чрезмерной и неоправданной жестокости и агрессии. При этом, справедливо заметила И. Савикина, Распутину и Астафьеву агрессивными быть позволяют.
Разрушается также представление об окружающем женщину пространстве. Образ Дома — основной пространственно-временной образ женской прозы — становится негативным пространством, в котором происходит насилие, преследование. Ещё одним важным пространственно-временным (хронотопическим) образом женской прозы является образ Больницы, выступающий своеобразной метафорой тюрьмы, ограничения свободы. В оппозицию негативным пространствам Дома и Больницы в женская проза предлагает образы Рода и Дороги (которые также следует считать хронотопическими), где Род предполагает возвращение к истокам, связь с семьёй, коммуникацию с собственным телом, а Дорога — новый жизненный путь и само право его выбирать.
Тематика женской прозы самая разнообразная: всё, что может быть изображено по-новому в соответствии с женским воззрением на это, попадает в фокус. Но прежде всего, конечно же, тема семьи и освещение её кризиса как социального института, а также тема женской гендерной социализации и тема деформации личности под влиянием общества.
Примеры
На мой взгляд, никакое объяснение не окажется внятным без конкретных примеров. Сразу предупрежу, что все приводимые мной примеры согласуются исключительно с моим восприятием явления женской прозы. Мне близко представление о том, что это не всякая литература, написанная женщиной, а только произведения, которые предлагают качественно новое воззрение на жизненные явления, благодаря женскому взгляду.
Хорошим примером русской женской прозы я бы назвала серию детективов Александры Марининой о Насте Каменской. Прежде всего, фигура самой Насти Каменской, что в сериале, что собственно в тексте отличается от классического представления о детективе и о женщине в роли главной героини. Настя Каменская обладает серой, непримечательной внешностью, но не зацикливается на этом, как героини ромфанта или иронического детектива, она умеет наложить макияж, изменить манеру речи и поведения, чтобы превратиться в совершенно другую женщину для дела. Настя Каменская совершенно не умеет и не любит готовить, одевается просто и удобно — и при этом у неё замечательные, здоровые отношения с Лёшей Чистяковым, который в их семье отвечает за домашний уют. Настя Каменская, в отличие от клишированного представления о розыскниках, не бегает с пистолетом и даже стрелять не умеет: она занимается аналитической работой, совершает много ошибок, но обязательно найдёт, за что уцепиться и ухватиться.
Сами детективы также довольно нетипичны: поиски сложны и многослойны, герои как бы расползаются в разные стороны, чтобы собраться потом в нужной точке. Это и есть то самое безграничное расширение повествования. И интерес в этих детективах представляет не личность преступника, а способ её выявления — и в этом, пожалуй, ключевая трансформация жанра у Александры Марининой.
Образцом современной женской прозы я бы назвала также Пип Уильямс и её «Словарь потерянных слов». Жизнь главной героини, Эсме Николл, крутится вокруг составления Большого Оксфордского словаря. Ещё сидя на коленях отца маленькой девочкой, Эсме замечает, что слова, которые мужчины-составители посчитали неважными, на самом деле окружают её, звучат из уст служанки, крёстной, отца. Эсме Николл взрослеет через слова: каждый новый этап её жизни, сопряжённый в том числе с суфражисткой деятельностью, с потижением своей сексуальности и особенностей женского тела, в книге маркируется новыми словами: феминитивами, эвфемизмами половых органов и т.п. При этом Эсме сумела добиться определённых высот, она помогала в составлении Оксфордского словаря, её мнение было учтено. Жизнь одной конкретной женщины сосредоточена вокруг конкретных слов, описывающих её состояние, её тело, её мысли — что это как не пример женской прозы, толкающий читательницу осмыслить саму себя?
Могу привести пример и плохой женской прозы. Например, Евгения Некрасова и её «Адвокатка Бабы-Яги», которую мы с одногруппниками-магистрантами после прочтения захотели поскорее забыть, но я зачем-то запомнила. Здесь художественный стиль повествования перебивается дневниково-журнальным с включением нецензурной брани, и всё это не несёт никакого смысла, кроме авторского самолюбования. Здесь обещанное славянское фэнтези и сама структура рассказа не трансформирована, а заруинена, так что после каждого рассказа остаётся один вопрос: зачем это было сделано? Здесь женщины не репрезентованы в принципе, потому что как можно изменить да и вообще изобразить женщину в мире, где женщины всегда правы, а мужчины всегда пыль под их ногами, идиоты, насильники, исключённые из повествования?
Личный опыт
И, конечно, я как женщина, притом женщина пишущая, не могу не остановиться и не порассуждать о женской прозе в контексте своего творчества. Если вам это интересно, оставайтесь и дочитывайте до конца, если нет — можете смело пролистывать к источникам и комментариям и делиться своими мыслями и наблюдениями относительно женской прозы.
Из всех существующих определений женской прозы я отдаю предпочтение тому, где женская проза определяется не только автором-женщиной, но и освещением специфических, зачастую замалчивающихся, исключительно женских проблем, которым в мировой литературе уделялось не то чтобы много внимания. Во-первых, такое определение действительно подчёркивает ценность женской прозы (потому что определять ценность произведения половой принадлежностью автора, на мой взгляд, действительно нелепо). Во-вторых, формирует критерии, по которым произведение может быть причислено к женской прозе.
И в соответствии с этим я бы отнесла к текстам, написанным в векторе женской прозы, мои фанфики по двум RPG: «Dragon Age» и «Mass Effect». В частности, фанфики о Мириам Кусланд и о Лее Шепард соответственно.
На первый взгляд может показаться, что история Леи Шепард — это классическая история выжившего и никак не связана с её половой принадлежностью. Во многом, да, действительно, история Леи — это прежде всего история коммандера Альянса, которой приходится снова и снова выживать и спасать всех. Но поэтому я и говорю, что эти фанфики написаны в «векторе»: невозможно в устоявшемся каноне создать новую историю и сместить фокус с войны со Жнецами. Однако специфика Леи Шепард в том, что она, при всей её внутренней силе, очень… Нежная.
Как-то в комментах мне написали о том, что Лея выглядит беспомощно под дулом дробовика Рекса, что она не похожа на бравого коммандера, каким Шепард изображена в серии. И я порадовалась, если честно! Потому что в этом и смысл моих текстов о Лее: как сохранить мягкость и чувственность на войне, как остаться человечной и эмпатичной, когда ты наполовину синтетик. И эмпатичность и чувственность всё-таки черты, которые не боится проявлять женщина, поэтому история Леи — история в векторе женской прозы.
Мириам Кусланд, я полагаю, не нуждается в подробных объяснениях. Дочь тейрна, Серый Страж, Героиня Ферелдена, женщина-воительница, в мире условного Средневековья за пределами родного гордого и воинственного Ферелдена, она сражается со стереотипами и искажениями истории. Она находит опору и поддержку в другой женщине. И вообще мотивы сестринства, женской ярости и женской силы — сквозные для всех историй о Мириам.
И тем не менее, я не хочу ограничиваться движением в векторе женской прозы, и планирую написать текст, который можно будет назвать женской прозой в чистом виде. Уже сейчас написаны небольшие фрагменты это запланированной истории — истории Вики Беляевой. В опубликованных зарисовках можно заметить, что Викина история крутится вокруг женского вопроса: изнасилования, в том числе бытовые, не очевидные; ущемлённое положение дочерей, сестёр в некоторых семьях; скептическое отношение к женщине в форме, несмотря на то что в настоящее время это стало привычным. Все эти проблемы приходят в её историю случайно: я не выискиваю прецеденты в сети, не наблюдаю за трендами и не выискиваю инфоповод.
Просто так получилось, что Вика Беляева — это «чудо-женщина», супергерой для других женщин во вселенной «Тёмных переулков», хотя этот героизм даётся ей с трудом.
Источники:
• «Женский почерк» в современной прозе: библиогр. обзор /Амур. обл. науч. б-ка им. Н. Н. Муравьева-Амурского; сост. И. В. Трофимова. — Благовещенск, 2018. — 48 с. — URL : https://libamur.ru/sites/libamur/files/zhenskiy_pocherk_v_proze_0.pdf
• Афанасьев, А. С. Гендерный аспект изучения литературы / А. С. Афанасьев, Т. Н. Бреева. — Москва, 2017. — 96 с. — URL : https://kpfu.ru/staff_files/F1407131048/Afanasyev_text.pdf
• Барашкова, С. Н. Особенности поэтики современной женской прозы / С. Н. Барашкова, С. Ф. Желобцова // Вестник СВФУ. — 2009. — №2. — URL : https://cyberleninka.ru/article/n/osobennosti-poetiki-sovremennoy-zhenskoy-prozy
• Воробьева, С. Ю. Теоретико-методологические основания гендерных исследований в литературоведении / С. Ю. Воробьева // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2019. — №1. — С. 48-51. — URL : https://www.gramota.net/article/phil20130010/pdf
• Зумбулидзе, И. Г. «Женская проза» в контексте современной литературы / И. Г. Зумбулидзе // Современная филология : материалы I Междунар. науч. конф. (г. Уфа, апрель 2011 г.). — Уфа, 2011. — С. 21-23. — URL : https://moluch.ru/conf/phil/archive/23/409
• Сатклифф Б. Критика о современной женской прозе // Филологические науки. — 2000. — № 3. С. 117-132. — URL : https://a-z.ru/women_cd1/html/filologich_nauki_12.htm
Добавить комментарий