— Да не кот ты, не кот! — Барсук Старший похлопал его по спине.
Но впервые в жизни эти слова Барсукота не обрадовали

Если бы не задание в магистратуре, я бы в жизни не прикоснулась к этой книге после первой страницы, однако выбора мне не оставили…

«Право хищника» за авторством Анны Старобинец является второй книгой цикла «Зверский детектив», повествующей о Барсукоте, Младшем Барсуке полиции дальнего леса, и Старшем Барсуке, стоящих на страже законов Дальнего Леса. В книге «Право хищника» жителям Дальнего Леса, сознательно отказавшимся от поедания себе подобных диких зверей, приходится столкнуться с жестокими нравами курятника на окраине села Охотка, где заправляет Нина Пална, каждую пятницу съедающая одну из куриц.

Цикл книг Анны Старобинец «Зверский детектив» жанрово позиционируется как детский детектив и возрастной ценз у всех книг соответствующий: 6+. Однако некоторые сцены в книге «Право хищника» заставляют усомниться в правомерности такого возрастного ценза. Согласно законам РФ, в книжной продукции для детей, достигших возраста 6 лет, допустимы ненатуралистические изображения или описания заболеваний человека, несчастных случае, аварий, катастроф либо насильственной смерти без демонстрации их последствий. Сцены с предсмертным состоянием Куры-четыре «Она не двигалась. Она лежала на мягком белоснежном ковре из тополиного пуха, неестественно вывернув шею. Глаза её, затянутые плёнкой, невидяще таращились в потолок…» и убийством Куры-пять «И прежде чем брызнула, точно сок из лопнувшей клюквы, кровь, прежде чем наступила полная, беззвёздная тьма, прежде чем стихли все голоса…» на мой взгляд, представленным требованиям не отвечают. Более того, упоминается также попытка суицида, при наличии которой текст автоматически становится 16+ или 18+, отягчённая описанием конкретного способа самоубийства: «— Он хотел отравиться, — сообщил Грач Врач. — Покончить с собой. Он специально наелся ядовитых волчьих ягод, чтобы свести счёты с жизнью!». А сознательное, спланированное убийство Куры-пять остаётся в результате безнаказанным и Полкан отправляется выполнять свою обыкновенную работу: «Не буду казнить Полкана. Лучше просто лишу его всех медалей и посажу на какое-то время на цепь». Создаётся впечатление, что автор хотела написать универсальную книгу, которая была бы интересна детям и взрослым, однако проблема в том, что она попыталась представить абсолютно взрослый сюжет и взрослые темы в традиционной для детской литературы — антропоморфизмом, яркими образами и игровой подачей.

Писать детскую литературу непросто, потому что детская литература при своей наивности, простоте, понятности, должна увлекать и детей, и взрослых, а заодно и воспитывать маленького читателя добрым, честным, порядочным человеком. Выполняет ли эту функцию книга «Право хищника»? Едва ли. Вместо заслуженного наказания за спланированное убийство Куры-пять из личной выгоды Полкан получает прощение. Вместо принятия своей сущности кота Барсукот получает общественное одобрение и поощрение притворства в барсука. Вместо понимания закономерности и естественности существования пищевой цепи, которую в других детских рассказах, например, «Попался волчок на крючок» Аркадия Шера, обыгрывают взаимной симпатией животных или личными пристрастиями конкретного персонажа, ребёнок сталкивается с одобрением вегетарианства, а значит, может принять его за норму в возрасте, когда такие решения принимать ещё не может. Преступник не раскаивается, а пытается трусливо сбежать (иначе попытку самоубийства трактовать сложно), но его всё равно возвращают на службу. Из познавательного в этой книге ребёнок может обнаружить разве что объяснение природы повадок некоторых животных: например, Барсукот (который, конечно же, не кот!) в момент опасности распушается, чтобы казаться больше. Хочется отдельно сказать об этой цитате: «Не только зверь, но и человек, оказывается, попадается на этот крючок: повторяй ему его собственные слова — и он выболтает все тайны …». Эта фраза оформлена в тексте как наставление деда-скворца своему внуку, эта фраза в целом отражает принцип коммуникации в обществе, однако эта же позиция в общении определяет общение как манипулятивное, общение ради выгоды, а не ради общения.

Если откинуть в сторону определение «детский» в отношении этой книги и рассмотреть «Право хищника» как детектив, то нареканий она не вызывает. Есть преступление, есть преступник, есть мотив — более того, детектив не линейный, не ограничивающийся похищением Куры-четыре, а развивающийся до настоящего бунта в курятнике и убийства из личных корыстных целей. Читатель переключается между воззрением Старшего Барсука полиции Дальнего Леса и его помощника Барсукота на события в курятнике, автор использует тип повествования «всевидящий автор», благодаря которому читатель может понять мотивы всех участников происшествия. Примечательно, что автор следует канонам классического детектива, поэтому в процессе расследования сменяются несколько ложных подозреваемых, прежде чем выявляется истинный преступник. Автор в процессе подкидывает читателю подсказки, которые он может считать заранее, до того, как все улики окажутся в лапах Старшего Барсука: это и появление Графа на смену Полкана, и подначивания Мухтара в отношении Полкана, и «безжизненная маска» Лисы. Следствие изображается в книге максимально достоверно: улики, мотивы, свидетельские показания, работа под прикрытием (пусть Скворушку и довольно быстро разоблачили), записи с камер видеонаблюдения, работа экспертов-криминалистов, и, конечно же, детектив, который в финале изобличает преступника и рассказывает ход своих мыслей по заветам Артура Конан Дойля.

В результате получается, что структура повествования книги ближе к формату взрослого детективного сериала с НТВ, возрастной ценз которых в среднем 16+, чем к традиционной детской прозе. Речевая характеристика персонажей лишена уникальности, и если вместо Барсукота, Старшего Барсука, Лисы, Полкана подставить случайные российские имена, то картинка мало изменится: «». Яркая речевая характеристика наблюдается только у Кур — хоровое скандирование напоминает кудахтанье («Суп варит! Супварит супварит супварит супварит!», «Кто кур душит? Кто курдушит? Ктокурдушит?»), — у Мухтара — он всё время «р-рычит», и это звукоподражание хорошо воссоздаёт в сознании именно манеры псов («Это просто слова какой-то гр-р-рязной свиньи! Пересказанные каким-то гр-р-р-рязным скворцом! Это не доказательство! Р-р-ребята, я ж свой!..»), — и у Нины Палны: «Волк, серый волк! Ой, боюсь, боюсь! Серенький волчок! Он укусит за бочок!».

Ассоциация с детективными сериалами, предназначенными для взрослой аудитории, выстраивается ещё и по той причине, что автор стремится поднять множество социальных проблем и вопросов, опять же, не эквивалентных для детей младшего школьного возраста. Здесь у нас и проблемы самоопределения (Кот, который хочет быть Барсуком), и вопросы расизма («это же настоящее … зверство! Это обыкновенный … дичизм! Разделение животных на лесных и на сельских! На зверей и на незверей! Так ведь можно договориться до … до чего угодно!»), и даже тоталитарного режима («— Нина Пална не напала ни на кого, — гордо отозвалась Кура-четыре. — Она [Нина Пална] светлый человек. Любит кур. Но рука у неё сильная. Нам в курятнике нужна сильная рука. Добрая, но справедливая»). Кроме того, создаётся впечатление, что автор писала эту книгу, частично вдохновившись «Скотным двором» Дж. Оруэлла: такой же бунт внутри двора против бессмысленной гибели и неоплачиваемого труда, только упрощённый, поскольку разрешается вмешательством третьей стороны (Дальнего Леса) извне и примирением.

В результате у автора выходит не «детский детектив», а остросоциальная реалистичная проза с элементами детектива. Если бы основным инструментом художественности в этой книге не выступал антропоморфизм, то получился бы вполне неплохой рассказ о тоталитаризме, слепом подчинении авторитету, а также проблемах межкультурных коммуникаций, интересный взрослым и подросткам. В текущем же виде детектив с большим количеством терминологии и канцеляризмов в речи героев («В данном случае важно сличить отпечатки зубов, провести следственный эксперимент. Итак, что мы имеем?  В результате недавнего нападения Мухтара на Младшего Барсука Полиции Дальнего Леса, мы имеем отпечатки зубов Мухтара на шее Младшего Барсука Полиции …»), серой моралью и вопросом иерархических отношений (образ авторитета, подобного Нине Палне, который ошибается и причиняет вред, может вызвать когнитивный и эмоциональный диссонанс у младшего школьника, для которого фигура авторитета — учителя, родителя — традиционно воспринимается как безусловно положительная) может оказаться сложным для восприятия младшими читателями. Он мог бы быть интересным для читателей от 12-ти лет, но они предпочтут литературу о себе подобных: не о животных, а, например, о детях, ведущих следствие. Для взрослых же, при всей спорности и актуальности поднимаемых тем, всё подаётся довольно прямо и односложно — «в лоб»: подчиняться авторитету — плохо, слушать тех, кто говорит со стороны — хорошо; есть животных — плохо, вегетарианство — хорошо; натягивать на себя маски не по размеру и по сущности — хорошо, но иногда может быть плохо.

Сама идея сделать детский детектив интересным и увлекательным для взрослых — хороша, однако способы достижения этого не соответствуют литературе. То, что хорошо сработало бы и продолжает работать в мультфильмах (например, серия «Иван-царевич и Серый Волк» от Мельницы и Квартета, где колоритные, яркие герои часто шутят сложные для детей, но понятные взрослым шутки, где поднимаются проблемы взаимоотношений супружеской пары, культурного просвещения, национальной идентичности): антропоморфизм в совокупности со взрослыми темами, которые прямо или завуалированно звучат с экрана, в литературе становится заведомо проигрышной стратегией. Любая книга предполагает сотворчество читателя с автором, домысливание недосказанностей, а для детей старшего школьного возраста и взрослых — и вовсе поиск смысла между строк, чего здесь нет.

Очевидно, автор стремилась расширить границы детского жанра, ввести в него элементы социальной рефлексии и моральной неоднозначности — задача амбициозная и, в принципе, заслуживающая уважения, однако при создании детских книг всё-таки стоит учитывать возрастную психологию. Книга, позиционирующаяся как детский детектив, должна отвечать не только требованиям детективного жанра, но и объяснять маленькому читателю, что хорошо, а что плохо, как следует себя вести, а как нет. В результате, так что книга «Право хищника» вызывает сомнения в своей эффективности именно как детский детектив в рамках традиционных жанровых ожиданий. А ограниченное пространство для интерпретации сложных, спорных, остросоциальных тем может снизить интерес к тексту со стороны подростковой и взрослой аудитории.

Не исключаю, что для кого-то нестандартная подача сложных тем станет достоинством, но для меня это нарушение принципов детской литературы.

— Ежу, может быть, понятно, а мне — не очень, — загадочно улыбнулась Мышь.

Заходит детектив в бар, а там сычи валяются под столом и пьют мухито — именно так начинается первая книга цикла «Зверский детектив» Анны Старобинец под названием «Логово волка». И хотя герои там пьют «мухито», а не «мохито», нет никаких сомнений в том, что автор намеренно использует аллюзии на коктейли из реальной человеческой жизни, чтобы воображение взрослого человека, пресыщенное многими детективными сериалами, как российских, так и зарубежных реалий, мгновенно нарисовало себе картинку классического бара из сериала, куда детектив идёт после тяжёлого дела напиться. Так уже с первых строк возникает ощущение, что повествование ориентировано скорее на взрослого читателя, знакомого с конвенциями детективного жанра: бар после дела, мрачная атмосфера, персонажи с „багажом“ прошлого. Образ усталого Барсука, заходящего в бар «Сучок», где сычи пьют мухито, трудно воспринять как отправную точку детской истории — скорее, это аллюзия на типичную сцену из криминального сериала.

Детский детектив Анны Старобинец «Логово волка» является первой книгой цикла «Зверский детектив» и посвящена расследованию странного убийства Зайца, после которого на месте преступления остаётся лишь клочок шерсти: все вокруг уверены, что Заяц убит, и Старшему Барсуку полиции Дальнего леса вместе со своими помощником Младшим Барсуком полиции по имени Барсукот предстоит расследовать это запутанное дело.

Детская литература — это особенный, значимый пласт мировой литературы вообще, потому как она является одним и самых доступных и безопасных способов научить ребёнка мироустройству, правилам поведения, заложить в его сознание нравственные принципы. На примере героев из детских книг ребёнок учится дружить, прислушиваться к взрослым, самостоятельно принимать решения и отвечать за свои поступки. А кроме того, детская литература должна быть безопасной и доступной ребёнку для самостоятельного прочтения.

Несмотря на то что «Логово волка» на литературных площадках и в интернет-магазинах позиционируется как детский детектив и имеет возрастную маркировку 6+, для детей младшего школьного возраста, а именно первого или второго класса, она, вероятнее всего, окажется сложной для понимания.

В первую очередь, следует отметить мрачное тяжёлое настроение, которое сопровождает читателя на протяжении всей книги. Оно начинается с того самого момента, как усталый и готовящийся к спячке Старший Барсук заходит в бар «Сучок» и предсказывает алкогольное опьянение «залётных сычей» от мухито: «Сладко-терпкий коктейль с забродившими домашними мухами — напиток коварный. Сыч закажет его разок, потом ещё и ещё раз — и, глядишь, вот он уже затянул свои печальные народные песни, и глаза у него подёрнулись бессмысленной птичьей плёнкой …». И подкрепляется всё новыми и новыми узнаваемыми элементами русских реалий, преподносящихся в преувеличенно грязном и мрачном ключе. Здесь и многодетная семья, живущая в бедноте: «— А вот у нас его нету, — сказала Зайчиха с вызовом. — Ни капустного, ни морковного. Мы бедные. Зайчатам хронически не хватает витаминов. А теперь, когда мы потеряли нашего дорогого … — она всхлипнула, — кормильца, нам конец. Мы голодаем. Наша нора не утеплена и слишком мала для такого количества зайчат! — Она указала дрожащим пальцем на люльку с пищащими серыми меховыми комочками, вокруг которой с визгом носились зайчата постарше». И койот Йот, чьё поведение свидетельствует о глубоких переживаниях, связанных с детским опытом: «Официант Йот затрясся в приступе хохота. Йот был койотом с очень расшатанной психикой. Его хохот обычно перерастал в рыдания. Всё из-за несчастного детства». И банды, уничтожающие друг друга: «…койоты презрительно хохотали в ответ. И вот однажды все они полегли в стычке с другими бандитами за пограничную приозёрную территорию. Все в одну ночь».

Мир Дальнего Леса предстаёт как пространство, насыщенное конфликтами, недоверием и моральной неопределённостью, так не похожее на привычные по детским книжкам идеальные сказочные миры. Многие детали повествования без труда будут распознаны взрослым читателем как отсылки к современным социальным реалиям.

Вероятнее всего, автор стремилась создать универсальный детектив, который было бы интересно читать и взрослому, и ребёнку: интерес ребёнка обеспечивается яркими и колоритными антропоморфными персонажами, интерес взрослого — очевидной связью с реальным миром. Этот приём отнюдь не нов: он часто используется в так называемых «семейных» фильмах и мультфильмах, где персонажи могут произносить шутки или демонстрировать жесты со взрослым подтекстом. Однако в этом случае очень важно соблюдать баланс, не перегибая ни в одну, не в другую сторону, чтобы и ребёнок, и взрослый понимали в силу своего разума.

В книге «Логово волка» все герои — полусонный Барсук, вспыльчивый Барсукот, хитрая Лисичка, истеричный койот, прозорливая Мышь, бедная и злая на мир Зайчиха и пройдохи Сычи — довольно характерные и колоритные, вплоть до того, что их можно узнать по речи. Речь Зайчихи — гиперэмоциональная, насыщенная причитаниями, всхлипываниями, оханьем. Речь Сычей сухая и крайне канцеляризованная, что, отчасти, отражает их сферу деятельности: «Мы Сычи Адвокаты. Мы требуем компенсации за моральный ущерб. Бесплатное блюдо от шеф-повара…». Это, несомненно, плюс для детской книги: так маленькому читателю будет проще различать героев.

В стремлении индивидуализировать речь автор очень часто опускается до утрирования. Волк, ни разу не попадавший под подозрение, поскольку он не знает слова «алиби», тем не менее, ведёт себя как человек, постоянно попадающий в заключение. В его речи встречаются фразы из сленга, близкого тюремному, и манеры криминального элемента, популяризованные в кинематографе: «Опять дело мне шьёшь, начальник? Почему чуть что — сразу Волк?! Украл — Волк! За бок укусил — опять Волк! В чём я на этот раз провинился, а?», «Волк указал когтем на Барсукота, сплюнул на землю какую-то чёрную скорлупу», «За что пожизненное, начальник?», «Ты мне дело не шей, котик». И если единичное, фрагментарное употребление этих фраз придало бы персонажу особенного характера и изюминки или обеспечило бы комический эффект, то постоянное повторение одних и тех же жаргонизмов «дело шьёшь», «начальник» воссоздаёт киношную картинку. Аналогично комичным и странным для детской книги выглядит типичный гастарбайтер-прораб, в роли которого выступает Выхухоль: его речь состоит из попеременных «хозяйка» и «это самое». Так речь и поведение Волка и Выхухоля, перенасыщенные речевыми клише, снижаются до стереотипных образов массовой детективной культуры.

Что касается детективной составляющей книги, к ней нет никаких вопросов: детектив развивается по канонам жанра, следуя всем жанровым клише. Здесь и внезапное преступление, и первый – самый очевидный, но ложный – подозреваемый, и второй – менее очевидный, но всё ещё ложный — подозреваемый, и наконец разоблачение преступника. И присутствие «зверской логики» вместо дедукции. И раскрытие главным детективом всего происходящего и хода следствия. И даже серьёзный мотив преступления.

И вот как раз мотив, представленный в книге, кажется спорным для детского детектива для детей младшего школьного возраста. Квартирный вопрос, разумеется, один из самых актуальных и болезненных вопросов человечества (и, как показывает книга, не только), однако понять эту проблему по силам только человеку, который столкнулся с этим вопросом напрямую, или обладает некоторым представлением о правовой системе, о справедливости и несправедливости — т.е., как минимум, школьники среднего школьного возраста, 12+. Шестилетнему ребёнку же родитель вынужден будет объяснять, почему Зайчиха и Заяц так поступили и почему, несмотря на их благие намерения, это плохо. Подобная проблема откликнется взрослому, но для младшего школьника мотив преступления, основанный на жилищной проблеме, может оказаться трудным для осмысления. Квартирный вопрос — проблема недетского масштаба.

Непонятной для ребёнка в этой книге будет и модель поведения. К сожалению, в книге отсутствуют устойчивые модели доброжелательных, доверительных отношений между персонажами, которые могли бы служить образцом для подражания маленькому читателю: друзья предают друзей (Заяц предал Йота), родители бросают детей (Зайчиха оставила детей на двоюродную сестру и сбежала), Барсукот испытывает проблемы с самоидентификацией и отличается вспыльчивостью, Старший Барсук скрывает от помощника планы, потому что считает его ненадёжным и вспыльчивым, Барсукот разрешает Лисе совершить убийство ради свидетельских показаний. И хотя приём с тем, что полицейский закрывает глаза на проступок свидетеля ради показаний, отнюдь не нов и является классическим для детектива, здесь это буквально убийство. Детская литература, прежде всего, осуществляет задачи воспитания, а воспитание происходит на примере. В «Логове волка» отсутствует чёткая однозначно положительная модель поведения, которая традиционно служит ориентиром для маленького читателя.

Выходит так, что «Логово волка» по своей тональности и содержанию ближе к остросоциальной жанровой прозе, адресованной взрослой или подростковой аудитории. Повествование выдержано в лаконичной манере и насыщено аллюзиями на современные социальные ситуации, поданными в мрачноватой тональности. Тем самым книга скорее выполняет развлекательно-рефлексивную функцию, ориентированную на взрослого или подросткового читателя, чем традиционную воспитательную функцию детской литературы.

Взрослый или подросток, прочитав эту книгу, может по-новому увидеть реальность вокруг себя, обратить внимание на важные, остросоциальные проблемы, которые раньше не замечал, но в качестве детской книги для читателя младшего школьного возраста «Логово волка» вызывает серьёзные вопросы — не по качеству письма или сюжетной логике, а по соответствию базовым принципам детской литературы: доступности, эмоциональной безопасности и воспитательной направленности.

…красота заставляла любить, а любовь дарила красоту…

На закате лета (потому что этот текст должен был выйти в конце августа, но что-то пошло не так) спешу рассказать о книжке (единственной прочитанной за лето!), которая не просто пришлась кстати в период отпуска, но и преумножила впечатления от него!

Книгу Элизабет фон Арним «Чарующий апрель», если бы не оформление в рамках серии «Магистраль», я, возможно, и не заметила бы и упустила бы такой прекрасный шанс прожить путешествие в солнечную Италию вместе с героинями (а заодно — заново пережить и собственное небольшое, но неизменно прекрасное путешествие). Но, конечно же, выбирала я книгу не только по оформлению: обложка привлекла моё внимание, цитата на обороте пробудила моё любопытство, и только аннотация уверила меня в том, что мне это нужно. Хотя на деле роман оказался совсем не тем, чем я предполагала, опираясь на аннотацию и годы описания.

Аннотация обещает историю четырёх женщин из разных слоёв общества, с разным воспитанием, ценностями, характерами, сбежавших из промозглой Англии в маленький замок Сан-Сальваторе в солнечной Италии — эдакий курортный роман, но без романа. Учитывая год написания и тот факт, что никаких упоминаний о супругах в аннотации не было, я ожидала что-то в духе Вирджинии Вулф с жёстким феминистическим посылом и женской дружбой — этого и хотела!

Я ошиблась, но лишь наполовину. 

Героинь всего четверо: миссис Уилкинс, миссис Арбутнот, миссис Фишер и леди Кэролайн. Как видно, трое из них некогда были замужем: миссис Фишер осталась вдовой, миссис Уилкинс и миссис Арбутнот — состоят в отношениях, которые сейчас можно было бы охарактеризовать как нездоровые.

Миссис Уилкинс (на мой взгляд, среди всех четырёх героинь она является главной, потому что именно она двигает сюжет: сперва решает, что ей нужен отпуск в этом замке, агитирует на это других героинь, да и в целом наиболее сильно и стремительно меняется под влиянием воздуха Италии) — супруга адвоката по семейным делам. Она кажется скорее приложением к мужу, чем полноценной супругой: сама себя часто оценивает как некий аксессуар, мол, какой адвокат по семейным делам — и без жены? Миссис Уилкинс — образцовая жена той эпохи. Она настолько предана этой роли, что в сущности растворяется в муже, стремится угодить его желаниям, подстроиться под него — и это, в конце концов, утомляет её настолько, что она решает потратить все свои накопления (которые ей посоветовал вести супруг на “чёрный день”) на поездку в Италию.

Почему я так много внимания уделяю её отношениям с мужем? Потому что в начале романа именно это — определяющая черта миссис Уилкинс. И именно этому предстоит трансформироваться под влиянием волшебного итальянского воздуха.

Миссис Арбутнот — очень набожная, в высшей степени спокойная и смиренная женщина, чей внешний облик в тексте часто сравнивается с обликом терпеливой и печальной Мадонны, является супругой известного в светских кругах писателя куртизанских романов о любовницах королей. Это супружество её тяготит. Если в отношениях миссис Уилкинс присутствует хоть какая-то толика чувств, то в отношениях миссис Арбутнот — лёд. Миссис Арбутнот ненавидит грязные деньги мужа, которые он зарабатывает на романах о похоти и которыми пытается откупиться от неё, поэтому старается “очистить” их постоянными молитвами и принесением пожертвований в церкви.

…миссис Арбутнот повесила мысль о муже возле кровати в качестве главного предмета молитв и оставила на волю Господа…

Миссис Фишер — это такая классическая пожилая вдова, которая всё время предаётся воспоминаниям о былых временах и не терпит вторжения в личное пространство. Она стремится нравоучать своих соседок по замку, считает себя едва ли не госпожой и осуждает каждую (а в особенности — миссис Уилкинс).

Леди Кэролайн — та самая фем фаталь, которая на самом деле ничуть не рада своей участи: ей вовсе не льстит, что мужчины перед ней, что называется, падают штабелями. Она хочет свободы и одиночества — к ужасу матушки, что стремится выдать её замуж поудачнее, — и планирует насладиться этим сполна на отдыхе в итальянском замке. Утомлённая постоянным пребыванием в свете, леди Кэролайн насмешлива, холодна и молчалива. 

— Хорошо чувствовать себя независимой и точно знать, чего хочешь, — с лёгкой неприязнью заметила миссис Арбутнот.
— Да. Таким образом можно избежать множества неприятностей, — легко согласилась леди Кэролайн.

Такими героини начинают своё путешествие, которое качественно преображает их.

На самом деле, феминистический посыл в этом романе всё-таки есть, пускай на самом деле оказывается выражен и не так явно, как я ожидала, опираясь на аннотацию. Так, например, имена героинь (за исключением леди Кэролайн, ожидаемо) впервые звучат только на территории замка. Когда миссис Арбутнот и миссис Уилкинс оказываются в замке Сан-Сальваторе, они отбрасывают в сторону свои обличья прилежных жён и оказываются просто счастливыми Роуз (миссис Арбутнот) и Лотти (миссис Уилкинс).

До чего же удивительно познать чистое блаженство: вот она здесь, не совершает и не собирается совершать ни единого бескорыстного, лишённого эгоизма поступка; не делает ничего из того, что не хочет делать. Если верить всем, кого Лотти встретила в жизни, в эту минуту необходимо испытывать угрызения совести. А её совесть даже не напоминала о себе. Очевидно, что-то где-то не так.

Вопросы женской независимости, уникальности, женского права на самостоятельность и самоценности женщины в самой себе, вне связи с мужем, поднимаются здесь не громко и остро, а лёгкими быстрыми мазками: в праздном любовании цветами, в стремлении к уединению, в искреннем наслаждении бездельем. Они скрыты в том, что Лотти заказывает на ужин камбалу, которую всегда готовила для мужа, чтобы её попробовать; в том, как леди Кэролайн стремится запереться в саду и изнемогает от болтовни садовника; в том, как вдруг Роуз вспоминает, как была счастлива с супругом прежде, и радуется их встрече; в том, как ворчит миссис Фишер на самовольных, независимых, слишком шумных леди, что в её время такого не было и что вести себя подобным образом неприлично.

— Но ведь здесь нет мужчин, — возразила миссис Уилкинс. — Как же кто-то из нас может вести себя неприлично?

Словом, да, в первой трети истории две уставшие от своего образа жизни и мрачной холодной Англии женщины ищут компаньонок для путешествия в солнечную Италию, во второй трети — наслаждаются жизнью и свободой действий и просто живут лучшую, счастливую жизнь.

А вот последняя треть романа — это мои обманутые ожидания, что, впрочем, меня нисколько не разочаровало.

Я искренне полагала, что здесь в центре будет женское сообщество, сестринство — поддержка, взаимовыручка и искренняя дружба. И никаких мужчин (казалось бы, сама аннотация обещает). Однако в таком случае этот роман был бы простым проходным лёгким романом о том, как четыре женщины отдыхали в Италии, и закончиться ему следовало бы как раз где-то на второй трети, потому что так долго наблюдать за чьим-то отдыхом в старинном итальянском замке, разрежаемом короткими стычками в столовой силами миссис Фишер, — что-то сродни самоистязанию.

Дальше будут объёмные спойлеры, потому что без спойлеров в принципе мне сложно давать какой-то отклик на книгу.

Итак, я уже упоминала, что Лотти (миссис Уилкинс) для меня — главная героиня этого романа, несмотря на то что героинь здесь четверо. Не только потому что именно она становится инициатором поездки в замок в Италии, но и потому что она одной из первых переживает трансформацию под воздействием отдыха (“волшебного воздуха Сан-Сальваторе”) и даёт толчок движению в романе.

Лотти решает пригласить в замок мужа.

В моменте я была потрясена, обескуражена и разочарована не меньше леди Кэролайн (которая, конечно же, немедленно представила, как муж миссис Уилкинс падёт перед её чарами, как и прочие мужчины, и не хотела, чтобы подруга пережила подобный удар), потому что тот Меллерш, какой был показан в первой трети романа — расчётливый, чёрствый, холодный, в высшей степени материалистичный, — должен был испортить всю магию этого отдыха.

Две главы до его приезда я проглотила залпом и, кажется, наискосок, потому что в них Лотти убеждала всех, что волшебный воздух Сан-Сальваторе повлияет на супруга благотворно, и уговаривала Роуз тоже пригласить своего мужа.

Признаю, я ожидала драмы, потому что ну что ещё можно ждать от пары, где вот такие отношения: «Весной, не в силах устоять, она [Лотти] иногда покупала в магазине Шулбреда полдюжины тюльпанов, хотя понимала, что если б Меллерш знал, сколько они стоят, то счёл бы трату непростительной»? И что ещё можно ждать от супруга, который принимает приглашение жены присоединиться к отдыху, только потому что знает, что там отдыхает дочь богатых и знатных особ, леди Кэролайн, и хочет зарекомендоваться и стать их адвокатом по семейным делам!

И тем не менее, Лотти оказывается права — она в принципе дальше по роману всё чаще и чаще оказывается права, словно бы отдых в Сан-Сальваторе пробудил в ней некий пророческий дар, прозрение, придал сил видеть и озвучивать суть — и Меллерш тоже оказывается под влиянием волшебства, витающего в апрельском воздухе на территории замка.

Чем дольше он относился к супруге так, словно действительно её обожал, тем лучше становилась Лотти. Мистер Уилкинс и сам с каждым днём ощущал в себе всё больше доброты, и супруги круг за кругом поднимались по пути добродетели.

И как бы это сказочно ни звучало, я верю в такую трансформацию их отношений. И только в неё. Потому что на самом деле в этом романе трансформацию переживает множество отношений между мужчиной и женщиной: тут даже присутствует любовная коллизия, которая разворачивается слишком уж сказочно и волшебно. 

Итак, кроме Лотти и Меллерша, обновляющих, оживляющих свои отношения под воздействием отдыха и возможности побыть наедине друг с другом, вдали от дел и забот, в романе есть леди Кэролайн, которую общество мужчин утомляет (за исключением общества Меллерша, потому что её чары не него не действуют, и я склонна это толковать как подтверждение его любви к Лотти, которую он скрывает за маской материалистичности и расчётливости, какие должны быть у делового мужчины), и мистер Бриггс — хозяин замка. 

Изначально мистера Бриггса восхищает Роуз: она напоминает ему одновременно Мадонну, мать, ангела и идеал. И это восхищение, благоговение и робкие попытки выразить симпатию меня покорили. Я так надеялась, что всё развернётся наилучшим, по моему мнению, образом: Роуз получит искренность и оставить мужа, откупающегося от неё деньгами; леди Кэролайн отстоит свою независимость и право не быть при муже; а миссис Фишер оттает под искренностью Лотти и примет изменения времени.

В результате оправдались только мои надежды относительно миссис Фишер: Лотти окутала ворчливую чопорную даму, что называется, любовью вопреки — и та смягчилась.

А вот с Роуз, мистером Арбутнотом, мистером Бриггсом и леди Кэролайн всё оказалось несколько… Сложнее (могло бы быть и пикантней, но только если бы это был любовный роман). Потому что мистер Бриггс, прибывший навестить миссис Арбутнот, резко меняет курс восхищения на леди Кэролайн — а провидица-Лотти пророчит им любовь. А мистер Арбутнот, которого Роуз на последней неделе апреля всё-таки пригласила телеграммой, приезжает раньше, чем телеграмма может дойти до него, потому что родители леди Кэролайн сообщили ему, где она отдыхает.

Происшествия не случилось — всё разрешилось чудесным образом. Чудесным образом вдруг леди Кэролайн, не терпящая смущения и неловкого флирта рядом с собой, прониклась симпатией и благодарностью к мистеру Бриггсу и позволила ему находиться рядом с собой, а мистер Арбутнот вдруг вспомнил, как они были с Роуз счастливы и сколько они вместе прожили (и что он старый и толстый мужчина и ему не следует пытаться привлечь внимание молоденькой и хорошенькой леди Кэролайн).

Стоит ли говорить, насколько во всей этой развязке мне жаль Роуз?..

Элизабет фон Арним в финале поступает хитро: она оставляет персонажей на самом пике их счастья — в первый майский день, когда приходит пора оставлять чудесный замок Сан-Сальваторе. Это не открытый финал в классическом понимании этого термина, но тем не менее финал, который отдаёт многое на откуп читателю и приглашает его к сотворчеству — ход, который станет популярным только во второй половине XX века, т.е. почти спустя 40 лет после создания романа.

Циники (или реалисты?) могут предположить, что по возвращении в Англию всё вернулось на круги своя и эта поездка осталась лишь ярким воспоминаниям о счастье.

Романтики поверят, что всё, что случилось в Сан-Сальваторе — это начало, и из искры разгорится пламя, из семени вырастет цветок.

Если вы когда-нибудь в путешествии, в другой стране, в другом городе встречались со знакомым, или другом, или роднёй — спонтанно, не планируя ехать вместе, — да и в принципе если путешествовали с близкими людьми в какое-то новое, неизвестное, но вдохновляющее место, то поймёте, почему я для себя определила финал именно так.

Встречи с близкими людьми в новых локациях, среди чужих пейзажей, чужих языков, непривычной динамики — это своеобразный способ заново познакомиться. Потому что в незнакомом месте, в непривычных обстоятельствах, на фоне отдыха и душой, и телом обязательно найдётся и в тебе, и в твоём спутнике, и в том, кого ты встретишь, что-то новое — оно может привести как к ссоре, так и, наоборот, к единению.

И хотя в романе рисуется идиллическая картина, я склонна считать, что счастливый финал только у миссис Фишер (потому что она больше не одинока, потому что у неё есть как минимум одна молодая подруга, перед которой не будет стыдно и с которой не будет тяжело) и Лотти с Меллершем. Да, их отношения в начале далеки от идеала, но это вполне можно объяснить отсутствием совместного досуга: Лотти под гнётом образа идеальной жены только и делала, что обустраивала быт, а Меллерш всё время был занят делом — у них просто не было времени побыть друг с другом, перейти от формальных отношений к любви. И тому, как развиваются их отношения в Сан-Сальваторе я более чем верю.

Леди Кэролайн, пожалуй, вторая моя любимая героиня наряду с Лотти — и мне во многом знакомы её мысли и воззрения, поэтому я не исключаю, что мистер Бриггс оказался вдруг на самом деле не таким, как утомляющие её мужчины, но всё это изображено несколько смазано и оставлено за кадром, что сомнение невольно закрадывается.

Но, конечно, меньше всего я верю в счастливый финал для Роуз. То есть мне, конечно же, хочется, чтобы она была счастлива, однако они с супругом — объективно! — слишком разные: она воцерковлённая настолько, что никакая любовь это не исправит, скорее она под воздействием любви будет пытаться исправить супруга, а он буквально приехал к другой женщине…

Несмотря на то что финал для них изображён как воскрешение былой любви, мне грустно думать о том, что это всё — временная вспышка чувств.

Так или иначе, я написала этот отзыв на роман «Чарующий апрель» Элизабет фон Арним спустя без малого три месяца после прочтения — и в процессе написания обращалась лишь к воспоминаниям и цитатам, не сверялась ни с кратким содержанием, ни перечитывала текст, а это уже говорит о том, что роман хороший. Он яркий, он запоминающийся — он не проходит мимо, а откликается в самой душе.

И кроме женской темы, и темы любви — любви между мужчиной и женщиной, любви к ближнему своему, любви к самой себе, — здесь, разумеется, есть тема отдыха, которая делает этот роман близким даже спустя годы. Там звучит множество таких простых, базовых тезисов (которые, вероятно, во времена написания романа были революционными: вроде того, что хорошо отдохнувший человек будет более добродетелен, чем человек, утомлённый своей добродетелью), о которых мы и сейчас нередко забываем: о том, как важно отдыхать; о том, что нужно уделять время себя; о том, что из любви рождается любовь; о том, что отношения — это тоже труд. И всё это, собранное воедино в декорациях безмятежной цветущей весенней Италии, обладает каким-то целительным эффектом.

Так что когда я читала эту книгу в поезде, возвращаясь домой из отличного отпуска, мне даже не было грустно — я на день продлила это прекрасное чувство безмятежности и открытости миру.

Лучше выйти замуж за бедных и быть любимыми, чем сидеть на королевском троне, потеряв самоуважение и мир в душе.

Книга «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт с детства ассоциировалась у меня с зимой, с зимними праздниками: Новым годом и особенно Рождеством, несмотря на то что его я никогда не праздновала. Пожалуй, в какой-то степени именно эта книга и познакомила меня с Рождеством, запечатлела в моей памяти дату католического Рождества, которое, благодаря книге, приобрело новые оттенки восприятия, отличные от восприятия Рождества православного.

С одной стороны, такая ассоциация закрепилась, потому что именно эту книгу (а вообще-то дилогию «Маленькие женщины» и «Хорошие жёны»), будучи ровесницей самой маленькой из сестёр Марч, я однажды нашла под ёлкой.

С другой же стороны, сама книга очень тесно связана с Рождеством и религией вообще. Героини проходят испытания, делающие их взрослее, от Рождества до Рождества. И если Рождество в первой главе знаменует начало испытаний, то Рождество в предпоследней главе — это те самые «приятные луга» из «Путешествия Пилигрима», метафорическим переложением сюжета которого и является книга «Маленькие женщины».

Мне стало интересно вернуться спустя двенадцать лет к этой истории, частично вернуться в детство, а частично — сравнить ощущения «тогда» и «сейчас». Полагаю, я совершила роковую ошибку, когда купила первую попавшуюся книгу, не обратив внимание на переводчика, и только когда вместо «Бесс» я увидела «Бет», когда конструкции мне показались простоватыми и однообразными, а вместо «цукатов» мне начали попадаться «маринованные лаймы», я решила проверить карточку товара, чтобы обнаружить, что это новый перевод.

Этот перевод принадлежит Ольге Лемпицкой, а тот — Марине Батищевой. И хотя у меня нет доступа к той книге, те фрагменты текста, которые есть в интернете, подтверждают мои ощущения: перевод Марины Батищевой был более образным и изящным (например, Мэг, вместо «Не ругайтесь, девочки», говорила «Не клюйте друг друга, детки», что делало её образ более мягким и материнским и её преображение в хозяйку дома переживалось мягче), словно кружева XIX века. Перевод, который читала я, грешит простотой как в авторской речи, так и в речи персонажей, что, на мой взгляд, лишает сестёр Марч той исключительности, которой они славятся. Будучи небогатыми, они остаются высокообразованными, духовно просветлёнными, способными создавать собственные литературные произведения.

А это, кстати, очень важный аспект в произведении: творчество девочек. Луиза Мэй Олкотт очень часто прибегает к способу создания образа персонажа не просто через его речь, но через истории, которые он создаёт. Одарённая литературно Джо — единственная, кто пишет торжественные поэмы, оды и памфлеты, а также целые сценарии спектаклей, а кроме того, остросюжетные любовные истории, где все умирают в конце. Домашняя Бет в «Пиквикском клубе» создаёт милые уютные зарисовки из жизни, в которых описывает рецепты. Ещё маленькая Эми обращается к известным сказочным сюжетам. Мечтающая о светской жизни Мэг предпочитает традиционные авантюрные романтические истории — и примечательно, что таким же историям в главе «Лагерь Лоренса» отдаёт предпочтение Джон Брук, будущий её избранник, и во время игры в «Чепуху» начинает в традициях средневекового рыцарского романа. А Лори, лучший друг Джо, предпочитает неожиданные ходы, крутые повороты и опрокидывание ожиданий слушателей.

Литературные предпочтения порой говорят о натуре человека очень многое, особенно при условии, что литературное творчество, искусство вообще красной нитью проходит через судьбы взрослеющих девочек. Но если конкретнее, решающей в судьбе девочек становится одна-единственная книга.

В детстве я думала, что это то самое «Путешествие Пилигрима». Оказалось — Библия.

Не менее важным, чем литература, в тернистом пути становления девочек становится вера. Когда отец на войне, когда жизнь на грани бедноты, когда холод и отчаяние заполняет сердце, мать обращает девочек к Богу. И в процессе чтения создалось отчётливое ощущение, что в том переводе библейский вопрос был нивелирован, сглажен так, что я не запомнила, как мать предлагала Джо молиться, чтобы избавиться от своей вспыльчивость, не запомнила упоминания Бога, Друга и т.п., при условии, что возвращалась к «Маленьким женщинам» регулярно.

И относительно библейского вопроса мне хочется сказать, что вписан он в текст филигранно в том смысле, что этот роман воспитания — об общечеловеческих ценностях, о доброте, о щедрости, о милосердии и о любви к ближнему, как к себе самому, которые по существу не привязаны (и не должны быть привязаны!) ни к какой книге, ни к какой религии. И сама Библия здесь упоминается всего лишь несколько раз и только как книжечка, которую сёстры читают регулярно в поисках терпения и твёрдости духа. Это очень отображает дух эпохи — и потому, наверное, воспринимается как нечто естественное.

По-своему красивым и интересным для меня стал путь Эми, младшей из сестёр, к Богу. Надо сказать, что даже спустя столько лет, она так и осталась для меня самой раздражающей из всех сестёр Марч: слишком капризной, слишком требовательной, слишком эгоцентричной (хотя и моя любимица Джо не лишена эгоизма). Хотя винить её в этом не стоит: она близка к пубертату и среди всех сестёр является самой восприимчивой к прекрасному, к визуальному, к тому, что её окружает. И именно благодаря чувству прекрасного, переживаемого на фоне глубокого одиночества и отрешения от всей семьи, она приходит к молитвам: через картину, изображающую Мадонну и младенца (при всей моей нерелигиозности, я схожусь с ней в восхищении; не знаю, чью именно картину подразумевала Луиза Мэй Олкотт, «Мадонну с младенцем» Ло Спанья, «Мадонну с гвоздиками» Рафаэля Санти, «Мадонну Лита» или «Мадонну с Младенцем» Леонардо да Винчи, но я у последней картины в Эрмитаже прям подзависла; думаю, автор нарочно не назвала автора, чтобы вызвать у каждого читателя свои ассоциации, свои воспоминания, которые сблизят его с восприятием Эми сильнее). Это очень… В соответствии с возрастом: верить во что-то абстрактное, обращаться к этому, как старшие сёстры или Бет, которую можно считать самой духовно возвышенной среди сестёр, несмотря на возраст, она не может, но вот увидеть физическое воплощение этого и поверить — вполне. Я не могу сказать, что Эми действительно изменилась к концу романа: она лишь стремится показать, что изменилась и не думает о себе — но и у неё путь впереди куда более длинный, чем у сестёр.

Сильнее всего, конечно же, изменилась Джо, вторая сестра. Её отец в конце романа отмечает, что она стала мягче, нежнее, женственней. А мне хочется отметить, что она стала гораздо взрослее, чем была в начале и, возможно, выросла больше, чем остальные сёстры. Даже Мэг. Джо, не менее эгоистичной и любящей себя, чем Эми, приходится перенести немало жизненных уроков: научиться смиряться, хранить чужие секреты, заботиться о других, ей приходится молчать о своих чувствах ради чужого счастья, смиряться — а ещё ей выпадает шанс, бесценный для девушки того времени (да и сейчас, впрочем), самостоятельно зарабатывать тем, что она создаёт. И если в начале Джо внешне пыталась подражать парням, то в конце она становится девушкой со стержнем, с силой, которую тогда позволено было иметь лишь мужчинам.

Старшая сестра, Мэг, которая раньше меня забавляла и которую я мало понимала, хотя и симпатизировала ей, вдруг оказалась мне вполне понятной. Знавшая прекрасную богатую жизнь, Мэг стремится к ней, но всё сильнее, всё больше разочаровывается в ней. Она видит притворство, пух, перья, ориентацию на материальное, а не на духовное — и это раскрывает ей глаза в том числе на Джона Брука. Раньше я не понимала, откуда вдруг взялась эта любовь, и Джон Брук казался мне, как и Джо, крайне неприятной личностью. Однако теперь всё становится очевидным: у них схожие взгляды на жизнь, они оказываются готовы трудиться на благо других и ради своего будущего счастья. И «воздушный замок» Мэг, пожалуй, становится самым легкоисполнимым, пусть и с некоторыми коррективами.

Что же до Бет, третьей сестры, то её путь — это путь… Истинного христианина? По крайней мере, этот смысл, я полагаю, вкладывала Луиза Мэй Олкотт в её образ. (Да, мы помним, что «Маленькие женщины» — автобиографическое произведение, но помним также, что это художественное произведение, а значит, образы в нём не буквальны). Бет на начало своего пути уже совершенна: у неё нет недостатков не потому что она их не видит, а потому что просто… Нет. Она усердно трудится на благо других, чисто поёт и чувствует — Бет единственная оказывается готова к самопожертвованию ради других, и тот факт, что она идёт к заболевшей семье одна, когда остальные сёстры предаются праздным делам, для меня оказывается созвучен эдакой Жертве Христа, но в малых масштабах романа. Поэтому её история, её последующий финал для меня… Более, чем закономерен и очевиден?

Хотя дружба Бет с м-ром Лоренсом, конечно, всё ещё самое трогательное, что могло быть в этой истории.

Так или иначе, я рада, что вернулась к этой истории спустя столько лет: она не просто пробудила во мне приятные воспоминания и не только погрузила в ту потрясающую атмосферу XIX века, в которую было так уютно погружаться, но и побудила провести самоанализ… В результате я обнаружила в себе множество черт, которые или в своё время переняла у сестёр Марч, или которые сделали нас ближе.

Если б я преклоняла колена, если б я соблюдала обряды, эти древние причуды, только вас, незнакомые мне люди, — вас бы я обожествляла; если б я распахнула объятья, только тебя заключила б я в них, тебя привлекла к груди — обожаемый мир!

С творчеством Вирджинии Вулф я начала знакомиться ещё в прошлом году, когда на паре по зарубежной литературе нам предложили сопоставить фрагмент ужина в романе «На маяк» Вирджинии Вулф с фрагментом обеда в «Саге о Форсайтах» Голсуорси, и отчасти жалею, отчасти — напротив, что ближе решила познакомиться лишь теперь. Тогда у меня не было столько времени и сил вникать в её причудливо свитый, изящный, воздушно-текучий поток сознания, и с высокой вероятностью я бы забросила.

 Помня о трудностях, которые возникли на паре при анализе, и некоторые недопонимания, я не стала брать для знакомства ни один из известных романов Вулф, а остановила свой выбор на сборнике.

 Вышедший после её смерти, сборник «Дом с привидениями», пожалуй, максимально ёмко охватывает все аспекты творчества и мировоззрения Вирджинии Вулф: каждый рассказ представляет собой кусочек длинного, почти бесконечного потока сознания, процесса наблюдения за миром и за людьми, зафиксированного художественно. В сборнике можно встретить как простые произведения, где поток сознания легко улавливается и несёт тебя на гребне волны, так и рассказы посложнее, где поток сознания — хитроумный лабиринт. Темы также самые разнообразные: от вопросов проявления женщин до писательского воззрения на мир. Неизменным остаётся одно: все они — о людях и об их отношениях между собой.

 Даже если я захочу остановиться на каждом из восемнадцати рассказов, не сумею. Или сумею, но это займёт у меня гораздо больше времени, чем я готова затратить, и к тому же такое полотно вряд ли станет кто-то читать… Отмечу только, что книгу читала в бумажном варианте и под каждым рассказам фиксировала основную мысль, посыл, который сумела считать — и каждый из них выходил не меньше приличного абзаца.

Так что здесь я назову самые полюбившиеся мне рассказы, те, которые воссоздаются в памяти мгновенно, и те, которые могут быть интересны (ладно, это почти все!):

 • «Дом с привидениями». Открывающий сборник рассказ о тенях былых хозяев, бродящих по дому и тревожащих нынешнюю хозяйку своими воспоминаниями и поисками сокровищ; мистический флёр в романе очень невесомый, похожий на лёгкий бриз. И куда больше здесь фокус смещён на нежные воспоминания былых хозяев — они изображают счастливую, гармоничную любовь…

 • «Понедельник иль вторник». Микрозарисовка о цикличности и противоречивости всего, составляющего мир, в поисках истины, смысла, стабильности в нестабильности; вырванное из реальности мгновение.

Из белоснежных глубин поднимаются слова, теряя черноту, распускаются и проникают. Книга упала; в пламени, в дыму, в мгновенной россыпи искр — иль сейчас в странствиях, мраморный квадрат, минареты, скрытые водами восточных морей, подвижная синева и мерцание звёзд — истина?

 • «Ненаписанный роман». Это честное повествование о создании романа: из крупицы реальной жизни, из кашляющей женщины-попутчицы, из скрупулёзного подбора подходящих декораций, подходящей предыстории. Сочетается с лёгкой игрой в Шерлока Холмса.

…она из числа неродившихся детищ ума, незаконнорожденных, но от того не менее любимых, как и мои рододендроны. И сколько их погибает в каждом дописанном до конца романе, лучших, любимейших, несть им числа…

• «Пятно на стене». “Поток сознания” как он есть, размышления о мышлении. Лейтмотив рассказа — это фраза, рефреном звучащая в начале нескольких предложений «мне нравится думать…». Рассказ сложен с точки зрения восприятия, пожалуй, но максимально близок мне. Одна за другой нанизываются на незначительную деталь многоярусные, разнообразные темы, суть которых — в мыслях, соотношение мыслей и реальности, провозглашение возможности и умения мыслить как свободы.

 • «Лапин и Лапина». Грустно-забавная абсолютно правдоподобная, несмотря на лёгкий налёт безумия, история о том, что именно разрушает браки. Игры, притворство и нежелание принять истину. Молодой жене не нравится имя и фамилия супруга, и она начинает придумывать сказку, что они — зайцы со сказочным королевством, пытаясь примириться с реальностью. Только сказка не вечна.

 • «Реальные предметы». Прогуливаясь по пляжу с другом, кандидат в парламент находит на пляже осколок обработанного морем стекла, и с этого момента его жизнь начинает крутиться вокруг реальных, осязаемых безделушек (осколков, камушков и т.п.), а не политики. Сложный, многоуровневый текст, побуждающий поразмышлять о том, а что на самом деле реально: материальные вещи или наши цели, идеи, планы. В нём обнажается весь ужас фанатизма и одержимости, превращение человека в безумца под их влиянием.

 • «Женщина в зеркале». Рассказ, фокал которого я так и не сумела определить. Со стороны, как будто бы из зеркала, мы наблюдаем за работающей в своём саду богатой вдовы. И строим воздушные замки вокруг её фигуры. Здесь мне хочется вспомнить цитату Ноэ из Клуба Романтики (как соседствуют Вулф и «Дракула: История любви» лучше не спрашивать) о том, что самые красивые фасады строят те, у кого за этими фасадами самые тёмные тайны, и перефразировать: иногда красивые фасады строят те, у кого ничего, кроме фасадов ничего и нет. Отдельного внимания заслуживает осевой образ и одновременно топос — зеркало; то, как изображена картина изнутри зеркала (в высшей степени филигранно) определённо заслуживает внимания!

 • «Люби ближнего своего». Я бы назвала этот рассказ потрясающим шаржем не только на благочестивое общество того времени, но вообще на всех людей, каких каждый из нас однажды встречал или встретит, рано или поздно. 

Неприятно было ощущать, как праведность буквально клокочет в нём, ища выхода

 На торжественном приёме встречаются богатый талантливый юрист (у которого есть яхта), старающийся не брать денег от небогатых клиентов и женщина, борющаяся за права женщин. Они оказываются поразительно схожи в понимании библейского завета «возлюби ближнего своего…»

 • «Наследство». История, банальная и печальная до невозможности: женщину сбивает машина, и в наследство мужу от неё остаются её дневники. И сама соль рассказа — в этих дневниках. Они рассказывают классическую историю о том, что счастливый брак с виду иногда может оказаться не таким уж и счастливым и что любить того, кто любит себя больше, чем остальных, непросто.

 Словом, я безумно довольна знакомством с Вирджинией Вулф. Дальше однозначно иду за её дневниками (мне интересно, как писала, чем вдохновлялась она) и романами (начну, пожалуй, с «На маяк», как разделаюсь со свежими книжками).

Раньше я думала, что всё наоборот, что старинные слова были неуклюжими набросками того, чем они станут в будущем, а современные слова, которые мы используем в наше время, являются истинными и совершенными. Потом я поняла: всё, что следует после первоначального произношения — это искажение.

Под конец отпуска мы решили посетить Old Phuket Town — прекрасный, невероятный, совершенно не похожий на весь остальной Таиланд, который нам доводилось видеть, район Пхукета: подобные ощущения в последний раз я испытывала, когда приезжала на «Розу Хутор» в России — ты вроде бы в той же стране, но в другой. Так и там, в Старом Городе, мне показалось, что я из Таиланда вдруг оказалась в маленькой Италии. После этого мне сразу захотелось писать. Про маленький городок в Италии, про искусство, про шершавые домики — в эстетике лайт академии. И я принялась искать книжные источники вдохновения, разумеется.

«Словарь потерянных слов» (или «Потерянные слова», как это перевели на русский язык) австралийской писательницы Пип Уильямс оказался далеко не первой книгой в списке подборок лайт академии, но оказался именно тем, чего мне не хватало! (и я даже не знала об этом)

Самое удивительное, что эта книга совсем не о том, что обещает аннотация – и это делает её только краше. Аннотация нам обещает историю составления словаря чисто женских слов и прожжённую феминистку в центре событий (мне кажется, наши издательства сделали такую аннотацию на фоне возросшей популярности феминизма. На деле же книга совсем о другом.

 Она — о взрослении. Притом отнюдь не беззаботном: это история превращения из девочки в женщину, а не девушку, и потому что в этой истории многие вещи называются своими именами, без прикрас, как тому, пожалуй, и следует быть.

Жизнь Эсме Николл тесно связана с составлением большого Оксфордского словаря, с детства она сидит на коленях у отца и видит, как со всех концов Англии присылаются слова по почте и как взрослые мужчины, коллеги отца, сортируют слова на важные и не важные. И многие из «неважных» слов Эсме слышит повсюду: от отца, от крёстной, от служанки Лиззи, присматривающей за ней. И ещё больше слов Эсме слышит вокруг, но даже не находит в словаре. На протяжении книги она взрослеет, проживает разные социальые статусы — девочка, девушка, женщина, мать, жена — видит социальную несправедливость, иногда чувствует себя чужой в стенах Скриптория, где росла. Ратует, тихо, молча, не с трибун, за права женщин… И собирает слова. Не нужные коллегам отца, но такие важные для тех, кто её окружает, слова.

Я ожидала, на самом деле, другого. В аннотации упор настолько был на феминистский аспект, что я открывала книгу не с интересом, но — скепсисом, потому что была уверена: там будут рассказывать о том, как феминитивы выбрасывали, а девочка их подбирала, потому что они про женщин. Ошибалась. В этой книге много умных, сильных женщин и не меньше разных — честных и не очень, легкомысленных и серьёзных, интеллигентный и грубоватых — мужчинах. Автору удалось соблюсти тот идеальный баланс между проблемой подсвечивания женщин, проблемой феминизма, и историей словаря в рамках жизнеописания одной девушки.

Фиксация тут отнюдь не на специфически «женских словах» — речь идёт о простых словах, которые мы используем сейчас, которые во все времена использовали простые люди (притом не только женщины), но которые оказались недостаточно значимыми, чтобы войти в первое издание словаря. Простые слова, которыми Эсме познавала мир.

Здесь тема взросления настолько тесно переплетена с темой бытования слов в языке, что я снова и снова теряюсь, с какой же начать, какая же меня зацепила так сильно, что мне хочется поставить печатную книгу на полку и возвращаться к ней снова и снова, что хочется вооружиться маркером и ручкой — и выделять, помечать всё важное, значимое, ценное, знакомое и близкое…

Всё-таки филологическая, наверное. Я вижу в Эсме Николл родственную душу: где-то я точно так же перебираю книги, фразы, смыслы, образы, как она — гранки, слова, листочки.

Чтобы быть филологом, иногда недостаточно получить соответствующее (или близкое), образование — нужно чувствовать слова, принимать движения и живость языка. И история Эсме в очередной раз подтвердила это. В силу травмирующих психологически обстоятельств в закрытой школе для девочек, Эсме толком не получила образование. Но тем не менее (и во многом это заслуга её отца, участвовавшего в составлении Оксфордского Словаря) принимала активное участие в составлении как Оксфордского словаря, так и словаря своего собственного.

То, как она собирает «потерянные» слова — достойно отдельного внимания. Слова, которые, по мнению учёных Оксфорда, не заслуживают внимания, она оберегает. Кроме того, с возрастом Эсме становится одинаково внимательна к людям разных сословий — в ней нет брезгливости, неодобрения, сомнения, и то, как она отрефлексировала свои отношения с девушкой-служанкой, которая с детства ухаживала за ней, и попыталась исправиться — достойно уважения. И эта внимательность заставляет людей, женщин, ценить свой язык, употребляемые слова — себя. Потому что они знают, что однажды окажутся в словаре Эсме!

Я зачеркнула слово вялый и перевернула листок. Обратная сторона была чистой, но я застыла в нерешительности. Я никогда прежде не заполняла сама листочки, хотя много лет жила среди них — читала их, запоминала и спасала. Я обращалась к ним за объяснениями. Но когда значения слов меня разочаровывали, я и представить не могла, что могу их дополнить.

На глазах у Лиззи и миссис Баллард я написала:

ИЗМОТАННЫЙ

«Я встаю до рассвета, чтобы натопить большой дом и приготовить еду для всей семьи, прежде чем они откроют глаза, и я не ложусь спать, пока они не уснут. Уже с середины дня я чувствую себя ни на что не годной и измотанной, как загнанная лошадь». Лиззи Лестер, 1902

— Не думаю, что доктору Мюррею понравится эта цитата, — сказала миссис Баллард. — Но приятно видеть ее записанной на бумаге. Лиззи права. Когда целый день на ногах, чувствуешь себя без сил.

— Что ты написала? — спросила Лиззи.

Я прочитала цитату вслух, и она потянулась к крестику на груди. Я испугалась, что могла расстроить ее.

— Мои слова еще никогда никто не записывал, — наконец проговорила она, потом поднялась и начала убирать со стола.

И, разумеется, эта форма карточек с контекстом лексического значения поразила меня в самое сердце! Эсме тонко чувствовала язык — всем бы так, особенно писателям — и поэтому некоторым значениям из словаря не верила (и справедливо: в них порою не хватало соответствующей коннотации, как, например, в слове «измотанный»), собирала свои. И подобравшаяся у неё коллекция слов, пускай и итогового варианта словаря мы не видим в самой книге, встречаем лишь фрагменты, я уверена очень интересна и полна правильной эмоциональной окраски, которая попросту не может оставить равнодушной.

Вдвойне прекрасной эту книгу сделала правдивость: слова не существуют в вакууме, в рамках одного лишь Скриптория, пропахшего пылью и бумагой. Слова сопровождают Эсме на протяжении всей жизни: она совершает открытие за открытием — и фиксирует слово; или наоборот. Например, Эсме узнаёт от уличной торговки и dollymop («женщины, которой время от времени платят за сексуальные услуги») много слов о женском организме — и познаёт себя. И так — во всех сферах жизни; иногда Эсме обращается к словарю за объяснением, иногда — наоборот.

Эсме взрослеет на глазах, и взрослеют слова вместе с ней. Она любит — и ты любишь вместе с ней; она теряет — и ты грустишь (или даже плачешь) вместе с ней; она полна отчаяния или сомнения — и тут тоже ты узнаёшь в ней себя, пусть нас разделяет граница реальности и вымысла и почти полтора столетия. История Эсме Николл очень похожа на истории Сары Кру и сестёр Марч. Только для взрослых.

Я читала — и эмоционально, внутренне как будто бы погружалась в то уютное, тёплое и почти волшебное состояние дества, читала об этих невероятно талантливых, умных, прекрасных маленьких женщинах и мечтала однажды приблизиться к этому идеалу.

Теперь точно могу сказать, что Сара Кру, Джо Марч, Эсме Николл — плеяда моих любимых героинь в литературе.

В каком-то смысле я — часть разрушающей мир энтропии. «Роузен Ассошиейшн» создаёт, а я разрушаю. Во всяком случае, так это должно казаться им.

Наконец-то добралась до списка «на почитать», сформированного ещё году в 2021, когда вышел Cyberpunk 2077 и я заинтересовалась жанром киберпанк (а ещё за пару лет до этого — ИИ и нейросетями) и накидала кучу книг про взаимоотношения человека и технологий. «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» Филиппа К. Дика была в нём чуть ли не первой книгой (после «Нейроманта» У. Гибсона), потому что везде называлась едва ли не праматерью всех сюжетов об отношениях человека и андроида.

Хотя сюжет о восставшем творении всё равно гораздо древнее, но опустим…

Это научно-фантастический роман, предшественник киберпанка, события которого разворачиваются на постапокалиптичной Земле, заметаемой радиоактивной пылью. Многие виды животных вымерли, большинство людей эмигрировало на освоенный Марс, а те, кто остались — медленно деградируют под влиянием пыли. Главный герой книги — Рик, особый сотрудник полицейского департамента Земли, охотник на пермиальных (анди (андроидов)), переживает кризис в отношениях с женой и мечтает выполнить заказ, которого хватило бы на покупку живого животного. И такой заказ подворачивается: с Марса сбегают восемь андроидов с сознанием новой модели, практически не отличимые от людей даже проверенным тестом на эмпатию, притом один отправляет в больницу лучшего охотника на премиальных, и охота на остальных падает на плечи Рика.

На самом деле, конечно, тематика книги не ограничивается противостоянием людей и андроидов — это скорее плодородная почва для размышлений о человеке, человечестве, человечности как таковых вообще. Не знаю, как воспринимали книгу современники автора, но для человека сегодняшнего дня, пожалуй, на первый план выходит тема Эмпатии (хотя, конечно, нельзя игнорировать разрушительное и разрушающее состояние Земли, отражающее, по всей видимости, последствия использования одной из сверхдержав атомной бобмы — актуальное в период написания (= период Холодной войны) предостережение, которое и сейчас будет нелишним).

В принципе, Эмпатия — это новая вера в разрушенном мире. Во-первых, вероятно, потому что эмпатия — это про надежду, про веру в человека, который рядом с тобой, про веру в помощь ближнему. Во-вторых, именно эмпатия отличает андроида от человека: неспроста единственным способом определить андроида является тест Войта-Кампфа (и не могу не отметить, что используемый тест разработан совместными усилиями учёных СССР и США), который даже андроиды последней модели не могут пройти идеально. Но это не точно. В рамках этой концепциии торжества эмпатии люди, чтобы не потерять социальный статус и не позабыть своё человеческое начало, обязаны заботиться о животных. О живых животных, которых осталось не так уж и много.

Однако живое животное — это роскошь, поэтому люди, не способные приобрести настоящее животное, приобретают электроживотных, которых неопытному глазу не отличить от настоящего. И в заботе об электроживотном мне видится, пожалуй, даже больше человечности, чем в заботе о животном настоящем: если говорить в общем, то в этой тенденции проявляется банальное человеческое желание быть признаваемой, неотвергаемой частью социальной группы, частью общества. Если говорить о конкретных ситуациях в книге, то здесь можно выделить два аспекта человечности.

Первый — привязанность, любовь. Так Рик заводит не просто электроовцу, а электроовцу, созданную по образу и подобию их с женой любимой овцы, погибшей от столбняка по глупой случайности — он скучает. Похожая ситуация обозревается вскользь в рамках арки другого персонажа, Изидора: в машине фирмы по ремонту электроживотных умирает кот богатого хозяина, и хозяйка, узнав о его гибели, соглашается на электрокота, сделанного по образу и подобию их любимого Горация, потому что любили именно этого кота, другого никакого уже так не полюбят. И это очень по-человечески: цепляться за прошлое, за тех, кто уже ушёл, притворяться, что он здесь, рядом, и избегать новых, чтобы больше не переживать боль потери. Человек не хочет испытывать боль и тоску — поэтому выбирает того, кто вечен.

Второй — просто-напросто желание заботиться о ком-то. Тут я могу вспомнить финал книги (который оставил меня в недоумении, конечно), когда Рик приносит домой электрожабу, думая, что она живая, в расстроенных чувствах ложится спать, а его жена, Айрин, звонит и просит привести всё самое лучшее для жабы, с которой никаких денег и не будет, от которой проще избавиться, потому что хочет заботиться о ней.

На самом деле, забота об электроживотном — это тоже нечто более человеческое, чем забота о живом животном. Оно ведь в сущности не требует такой же заботы, как живое, просто человеку нужно о ком-то заботиться.

Андроидам всё это чуждо: и это показывается очень ярко (уж как я не люблю пауков — но и мне стало жаль этого последнего паучка на Земле, над которым издевались андроиды, отрезая лапку за лапкой, едва ли не до слёз).

И это забавно. Потому что я читала название и думала, что в книге, как в поговорке, кесарю кесарево: для людей — овцы живые, андроидам — электроовцы. На деле же оказалось, что заводить электроовец (и электрокошек) — это очень по-человечески.

Впрочем, остаётся в книге и человек, который по природе своей ближе к андроидам, он будто создан для того, чтобы убивать андроидов, но тем не менее — человек. И это, на мой взгляд, ставит проблему Эмпатии ещё более остро, напоминая: речь не о бездушных машинах, а о настоящих людях, не способных быть человечными.

Вопросы Веры, конечно, тоже довольно интересно озвучены. История Мерсеизма, новой религии, её разоблачения и прочности изображена, на первый взгляд, лёгкими полуштрихами. И мне казалась кривоватой аллюзией на Иисуса и на Сизифа одновременно: с одной стороны, летящие камни и завещание быть вместе, быть сплочёнными, быть эмпатичными, а с другой — бесконечный подъём в гору, без достижения вершины. Однако это может быть и метафорой жизни — бесконечный путь наверх.

Честно говоря, мне было утомительно читать всё, что касалось Мерсера и слияния с ним при помощи специального аппарата, и только упрямство не позволяло мне проскочить некоторые абзацы. Но даже после прочтения всей книги потребовалось приличное время, чтобы меня настигло озарение из разряда: а-а-а-а, так вот для чего это было!

Так или иначе, сама проблема Веры обнажается ближе к концу, когда выясняется, что идёт борьба между СМИ и Мерсеизмом, где СМИ представляет андроид, а Мерсеизм — человек. И парадокс Веры очень хорошо объясняет Мерсер в видении Изидора:

С их точки зрения, разоблачение из уст Бастера Френдли все разрушит. Им придётся поработать, чтобы понять, почему после разоблачения ничего не изменилось. А почему? Да потому что и ты, и я всё ещё здесь.

Дело не в том, истинна история Мерсера или нет, дело в том, что люди хотят, люди рады в неё верить — дело в том, что иногда всё, что остаётся в разрушенном мире, это Вера.

Что касается чисто технической стороны — языка, структуры текста, то мне, как в принципе, обычно, было довольно непросто влиться в незнакомый мир где-то главы до третьей, потом я ещё немножко зевала, но на сцене схватки Рика с одним из самых опасных анди, я буквально проснулась и унеслась в историю со скоростью света, так что проглотила её на следующий день залпом.

Я ждала от этой истории неоновых огней, борьбы, осознания стёртости границ между людьми и машинами, а получила достаточно оптимистичное видение взаимодействия человека и ИИ, в котором побеждает человек, приправленное болезненным отчаянием и тоской по ещё-не-потерянной Земле. Сразу после прочтения впечатления были смутные, но сейчас совершенно точно могу сказать, что мне определённо понравилось.