Прошу уволить меня по собственному желанию.

Лив поставила точку и сжала руку в кулак. Голографическая клавиатура рассыпалась в пространстве розовыми пикселями. Поставив на паузу прокрутку паттерна Анны на соседнем экране, Лив ткнулась затылком в подголовник и перечитала заявление. Горячо клокотавшие в горле уже третий месяц слова оказалось так легко превратить в текст. Внизу заявления равномерно пульсировал квадрат для личной подписи. Лив задумчиво погладила большой палец — микросхемы перчаток-манипуляторов отозвались колким электрическим импульсом. Одно прикосновение — и всё будет решено: заявление улетит на многоступенчатое согласование, и Лив окажется на свободе. А там, конечно, сумеет найти работу поинтересней — Лив самодовольно ухмыльнулась: три года калибровки паттернов, три года поглощения и анализа чужого опыта — она могла претендовать на любую должность.

И специалист по коммуникации с клиентами, и экономист, и управленец — после обработки сотен паттернов еженедельно она была готова к любой задаче. Разве что, не стала бы соваться в сферу разработки. Диалоги технарей были понятны не больше, чем создаваемые ими коды: каждое незнакомое слово могло оказаться как ключевым термином для бота-помощника, так и глупой шуткой между делом. На расшифровку их паттернов у Лив уходили дни и десятки кофейных капсул

«Но ты же понимаешь, — вкрадчиво парировал внутренний голос, — что ты калибровщик паттернов. Ты наблюдатель, аналитик. И ни одна серьёзная компания не возьмёт тебя на должность, которая требует действия. Это всё равно что нанять хирургом человека, который не отучился, а отыграл тысячи операций в примитивном симуляторе». Лив покусала губу: ей не приходило в голову такое сравнение, однако смысл в нём был. Естественно, ни одна крупная компания, которая заботится о своей репутации, не доверит клиентов специалисту без образования и хоть какой-нибудь практики.

Лив раздражённо махнула рукой наискосок, и заявление исчезло. Теперь весь экран занял паттерн Анны, как всегда невыносимо скучный в безукоризненной сдержанности. Для одобрения и загрузки в бота-помощника в нём достаточно было удалить сторонние ссылки и базы данных: все сотрудники грешили использованием корпоративного канала для личных нужд.

Одобрив паттерн Анны, Лив поставила на загрузку следующий. Это был паттерн Макса, и улыбка тронула уголки губ. Калибровать его паттерн ей нравилось больше, чем остальные. По крайней мере, это было забавно: специалист по коммуникации с клиентами, он постоянно засорял его нецензурной бранью и эмоциональными высказываниями. А ещё периодически забывал выходить из рабочей программы, и Лив приходилось часами переслушивать его бессмысленный трёп с коллегами.

— Посмотрим, кто выбесил тебя на этот раз, — хмыкнула Лив, обращаясь к подрагивающей на голографическом экране фотографии Макса, и запустила загрузку.

До полной загрузки оставалось 5,6%, когда сработал таймер. Его обволакивающая вибрация растеклась по всему телу; затянуло шею, закололо в локте, пальцы свело судорогой — пришло время плановой нейропаузы.

Лив стянула перчатки-манипуляторы, накрыла ладонью экран часов, чтобы остановить таймер, и протяжно вздохнула. Стоило приступить к самому интересному паттерну за день, специально оставленному напоследок, как нужно было прерываться. Впрочем, прерываться до начала работы было куда приятнее, чем вываливаться из процесса, поэтому Лив смиренно деактивировала гарнитуру и осторожно стянула с себя громоздкий шлем калибровщика: наушники, VR-очки, микрофон.

В глаза ударил яркий свет: жёлто-зелёный рекламный баннер бликами отражался на кафельной стене. Лив отодвинула в сторону складной столик и сползла с рабочего кресла. Тело прожгло тысячами мелких иголок — Лив качнулась на пятках, чтобы разогнать кровь, и повертела головой, разминая шею. За окном, как всегда, болталась реклама бюджетной косметики — совершенно бессмысленная на уровне трафика аэрокаров. Те, кто летают на них, способны выкупить если не целый бренд, то значительную его часть, и уж точно не променяют личного косметолога на увеличивающий объём губ на пару часов блеск. Взгляд упал на брошенный у кофеварки неоново-жёлтый тюбик с потёртыми буквами, в которых, впрочем, всё ещё угадывалось название с рекламного баннера. Лив спонтанно купила его недели две назад в «5-10». «Выходит, не такая уж и бесполезная реклама, раз ты это купила», — всплыло в сознании.

— Это всё корпорации, — злобно пробормотала Лив, потягиваясь. — Они просто хотят управлять нашими желаниями, и у них это неплохо получается.

Лив с тоской посмотрела на заблокированную дверь. Во время нейропаузы она обычно шла в спортзал на последнем этаже небоскрёба, где у неё был корпоративный абонемент. Мало того, что супруг и родители не уставали напоминать её, как важно поддерживать форму, так ещё и продвижение по карьерной лестнице стало возможным только среди тех, кто поддерживает ЗОЖ. И хотя никто не вносил это в перечень требований к соискателю, все понимали, что компаниям проще выдать корпоративный абонемент в спортзал и отправлять на ежегодные чек‑апы, чем оплачивать десятки больничных в год по обязательной медицинской страховке. Но сегодня Лив предпочла бы остаться в кресле и прослушать свежие сплетни в паттерне Макса, а потом, как и все, выйти в Сеть по корпоративному каналу и предзаказать на ужин готовую еду.

Всё, о чём Лив мечтала последние полтора года — просто дожить до выходных, чтобы погулять по страницам маркетплейсов, не вылезая из постели, под дурацкое кино на фоне.

А ведь когда она впервые переступила порог этого кабинетика, носившего гордое название «Лаборатория балансировки паттернов опыта», то начисто забыла о мечте стать искусствоведом и признала правоту отца, отправившего её учиться на программу по этике искусственного интеллекта. «Всё искусство сейчас — здесь, — говорил ей отец, перебирая демонстрационные образцы нейрочипов, которые ему прислали как добровольцу-тестировщику. — Научись ладить с искусственным интеллектом, и тебе никогда не придётся голодать». Теперь же её не восхищало ни похожее на стоматологическое кресло из дорогой дышащей экокожи с адаптирующимся под позвоночник каркасом; ни отделённый перегородкой уголок с капсульной кофеваркой и миниатюрным автоматом с батончиками, запас которых регулярно обновлялся; ни список паттернов на обработку, всегда встречающий её на голографическом экране у двери; ни обязательная часовая нейропауза; ни корпоративный абонемент в спортзал; ни трёхфакторная аутентификация вместо привычного доступа по карте; ни огромное окно, из-за которого город казался детской моделькой, склеенной из маленьких серо-рыжих блоков; ни зарплата.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

9:52 века Дракона, Маяк

— Скажи, а ты… видела Архидемона?

Это, пожалуй, излюбленный вопрос обывателей, встречающих Серого Стража. Пусть Пятый Мор и захлебнулся, не успев начаться толком (так, по крайней мере, говорили все Стражи, не ступавшие по осквернённой ферелденской земле; не видевшие пожираемый фиолетовым осквернённым пламенем Денерим; не блуждавшие среди развороченных порождениями тьмы деревенских домишек и фермерских угодий в поисках выживших), всякий уверен, что каждый Серый Страж смотрел в глаза Архидемона, ощущал его смрадное дыхание первого греха.

И это совершенно не тот вопрос, на который Мириам собиралась отвечать, пробравшись в столовую за куском вяленой баранины под покровом ночи. Несмотря на царствующий на Маяке вечный рассвет — неожиданно романтично для обиталища бунтовщиков, возглавляемых древнеэльфийским богом предательства и обмана, — им нужно было есть и спать, так что приходилось ориентироваться на внутренние часы, пока внешних они не купили. И Мириам рассчитывала, что только её внутренние часы, настроенные вскипающей в крови скверной и кошмарами, способны выдернуть её из постели посреди ночи за куском вяленого мяса.

Голод вцепился острыми зубами крикунов в желудок, Мириам гулко сглотнула и ухватилась за валяющийся на столе тесак. Лежавший перед ней огромный кусок с соблазнительно розовым мясом, коричневой корочкой и тонкой белой сеточкой жира она, пожалуй, съела бы и одна. Однако неизвестно, когда в следующий раз доведётся прогуляться по рынкам, не отбиваясь от войск антаама и венатори, поэтому Мириам отмерила себе сравнительно небольшой кусочек — с ладонь.

— Рук! — снова окликнула её Хардинг. — Так ты видела Архидемона?

Мириам закатила глаза и рубанула тесаком по деревянной столешнице.

Столовые приборы в пивном стакане — выдумка Луканиса! — тревожно забряцали. Поскорее возвратив кусок вяленой баранины в сеть и спрятав его с глаз долой, Мириам вгрызлась в ломоть розоватого мяса и обернулась к Хардинг. Та, как полагается разведчице, появилась за спиной неслышно и теперь, сидя в кресле в противоположном углу столовой и грея руки о глиняную кружку, разглядывала Мириам.

— Ты чего здесь?

Хардинг неловко повела плечом. Веснушки потерялись на порозовевшей коже.

Сны — догадалась Мириам. Она помнила, как просыпалась ночами, в лихорадке и ужасе не из-за холодной земли, стонущей от льющейся реками крови и сочащегося со дна Глубинных Троп яда, не из-за неудобного спальника и хлопающего пологом палатки зимнего ветра — из-за уродливого, изъязвленного дракона со смрадным дыханием, изрыгающего вместе с ядовитым тёмным пламенем песню, по красоте сравнимую только с песней церковного хора. Если бы она не сбивала в кровь ноги, если бы промедление не могло стоить жизни ей и едва поднявшей голову стране, Мириам, быть может, тоже скрывалась бы от этих кошмаров у камина с чашкой чая в руке.

Но всё, что ей оставалось, — мечты о счастливом исходе и тёплые разговоры у костра в мрачном лесу.

Хардинг разговаривать, очевидно, была не намерена.

— Ладно, — безразлично пожала плечами Мириам. — Не хочешь — не говори.

— Ты тоже молчишь, — приподняла бровь Хардинг и, пригубив напиток, скривилась.

— А что ты хочешь услышать? Да: он был большой и уродливый? — Мириам снова вгрызлась в мясо, едва не замычав от удовольствия, и помотала головой. — Или, может быть… Нет: никогда не видела и жалею, что мне предстоит это увидеть?

— Правду, — нахмурилась Хардинг, однако голос её дрогнул.

Так ли ей нужна была правда? Или она просто хотела знать, что ждёт их теперь, когда по миру расползаются щупальца скверны, вспыхивают жестокие кровавые ритуалы во имя осквернённых богов, тысячелетия назад привязавших к себе Высших дракониц?

Хардинг стыдливо уставилась в кружку и, погладив ручку, выдохнула:

— Я служила в Инквизиции. И там… Я видела дракона Корифея. Он был ужасен. Как будто существо вывернули наизнанку. И его дыхание… Андрасте, это было ужасно! Когда он напал на Убежище… Многие погибли не в огне, не от ран и ожогов. Одно дыхание — оно убивало. Его только леди Инквизитор смогла победить… А ведь это был ненастоящий Архидемон! А сейчас их целых два. А мы… Сможем ли мы победить? Ты хоть раз видела Архидемона? Вживую?

Слова подкатили к горлу горьким комом, задрожали на губах. Мириам поморщилась.

Нет.

Живым Архидемона Уртемиэля видели лишь трое из Стражей — и сегодня она не была ни одним из них. Поэтому, облизнув губы, она ответила:

— Н-нет.

Слово, звонкое и дрожащее, как тетива, пустившая стрелу в глаз наёмнику, пощекотало нёбо. Горечь заворочалась под языком, Мириам поспешила закусить её мясом. Хардинг поникла.

На что она только рассчитывала? Варрик обещался привести им Серую Стражницу с окраин Андерфелса, прославившуюся юношеской опрометчивостью, вспыльчивостью и слепотой в гневе. Похоже, только такие, по мнению Варрика, способны спасти мир.

Правда в том, что войны выигрывают дипломаты, способные уступать, извиваться, становиться глыбой льда и тонким ручьём, а те, кто жгут напалмом и бросают всем вызов, эти войны развязывают.

Так начались Моры: магистры бросили вызов Создателю и осквернили Град Его.

Так начались междоусобицы в Ферелдене, Орлее, Орзаммаре: один возомнил себя мудрейшим, бросил вызов правителю, предал его, пошатнул опоры государственности.

Так началась война магов и храмовников: один ферелденец постоянно оказывался не в то время и не в том месте и вместо того, чтобы обойти стороной, со жгучей яростью вмешивался в чужие дела снова и снова.

Так разверзлась Брешь: один эльфийский маг посчитал себя сильнее и хитрее древнего тевинтерского магистра, возжелавшего захватить трон Создателя.

Так оказались здесь они: всё тот же эльфийский маг возомнил себя грозным богом и не думал, что кто-то рискнёт встать на его пути.

Мириам рискнула.

И рискнула бы снова, даже зная о том, что принесёт на землю Шестой и Седьмой Моры сразу.

Ибо нет иного бога, кроме Создателя. Ибо нет иной правды, кроме той, что возвещает Верховная Жрица в блистательном Орлее. Ибо гордыню следует давить, как ядовитую змею, искоренять, как порождения тьмы, усмирять, как непокорного мабари, пока он не уподобился Гохаку и не укусил руку вождя.

Страницы: 1 2 3 4 5

9:52 века Дракона, Минратос

— Кто ты такая? — требовательно звякнул над головой чужой голос и ледяная вода вдруг перестала литься из кувшина.

Мириам вцепилась влажными ладонями в сидушку трёхногого табурета и вгляделась в мутное отражение в медном тазу. Она ведь знала, что не стоило поддаваться на уговоры Нэв подождать до утра весточку от её агента и оставаться ночевать в штабе «Драконов» в Минратосе: это Нэв была здесь своей и даже, после нападения дракона, обзавелась уютным уголком; это Луканису для существования хватало пары чашек кофе, пускай и дрянного, пускай и неумело сваренного Нэв; ей же нужны были крепкий сон и еда, а и с тем, и с другим в Минратосе после нападения дракона начались большие проблемы. Мириам зачерпнула воды из таза, ополоснула лицо и оттолкнулась от табурета. Тот опасно закачался, капли шлёпнулись на мраморный пол. Нэв, не отводя напряжённого, как стрела в натянутой до упора тетиве, как рука, сжимающая меч в ожидании боя, взгляда, присела, чтобы поставить медный кувшинчик на пол. Металлический стук гулко прокатился под каменными сводами импровизированных бань. Мириам потянулась за полотенцем, накинутым на низенькую скамью, и боковым зрением заметила, как рука Нэв решительно накрыла навершие магического скипетра.

— Мне уж теперь и вытереться нельзя? — вскинула бровь Мириам и рывком сдёрнула полотенце со скамьи.

Та грохнулась об пол. А Мириам, жёсткой тканью промакивая лицо и предплечья, поразилась собственной невозмутимости. Случилось именно то, о чём предупреждала её Лелиана, чего она боялась, когда Варрик представлял её Рук, «той самой безрассудной героиней, о которой я вам рассказывал» — она, безоружная и почти нагая (льняное исподнее, пропитавшееся скверной и солью города считать за одежду не стоило), стояла перед вооружённым, облачённым в зачарованный плащ, магом. Да даже если бы они с Нэв обе оказались здесь в исподнем — Нэв заведомо была бы в выигрыше.

Тем не менее, в душе Мириам ничего не дрогнуло. Нэв Галлус — умный и опытный детектив, она не станет убивать, не допросив. Мириам закинула полотенце на плечо и сложила руки под грудью.

— Ты, кажется, что-то спрашивала.

— Верно, — Нэв сдержанно кивнула, и в этом движении без труда можно было прочесть едва сдерживаемую злобу. — Я спросила: кто ты такая?

Каждое слово Нэв звенело льдинками, прорываясь сквозь зубы, и рокотом проносилось под потолком. По стенам заструился холодок, и Мириам зябко передёрнула плечами. Хотелось верить, что это штаб «Драконов Тени», как и весь Минратос, не успел подлатать все дыры, проделанные драконом, а не Нэв решила применить новый способ допроса — медленную заморозку.

— Ты, кажется, знаешь. Я — Рук. Вместе с вами пытаюсь остановить Соласа.

Мириам мягко перенесла вес тела на другую ногу, стараясь, чтобы Нэв этого не заметила. Пусть не думает, что Мириам волнуется. Нэв прищурилась:

— Мне нужно больше.

— Хорошо, — выдохнула Мириам и мотнула головой; намокшие кончики неприятно хлестнули шею. — Ещё я старая знакомая Варрика. И Серый Страж.

— Этого мало.

— Раньше хватало, что изменилось?

— Всё.

Глаза Нэв сверкнули тьмой — Мириам хорошо знала эту тьму: она окутывала холодным нашёптыванием, она являлась страшными картинами во снах, она заволакивала глаза, она просила крови на клинке. Это было бы очень не вовремя. Мириам скосила глаза: если пнуть табурет, он опрокинет воду на Нэв и это даст пару мгновений, чтобы схватить в углу железный таз и использовать его как щит, или чтобы подсечь полотенцем протез Нэв — тогда она потеряет равновесие, или чтобы повалить её на пол, забрать скипетр и легонько придавить коленом грудь. Это не сделает Нэв слабее, зато остудит пыл.

— Что изменилось? — требовательно повторила Мириам.

— Я уже сказала: всё изменилось!

— Ты же сказала, что не держишь обиды за Минратос и сама не знаешь, как поступила бы, если бы тебе предоставили право решать судьбы чужих городов. Что изменилось?

Нэв на секунду отвела взгляд — Мириам стелющимся беззвучным шажком приблизилась к табурету. Ноги зябли на каменном полу. Нэв вытащила скипетр из ножен. По стенам скользнул иней, но тут же растаял. Мириам сощурилась.

— Ты не та, кем тебя представлял Варрик, — сверкнула взглядом исподлобья Нэв и крутанула скипетр в руках.

— А кем он меня представлял? Просто, видишь ли, он не писал мне об этом в письме. Он сказал, что нужно спасти мир от обезумевшего эльфийского бога — и я согласилась.

«Потому что у нас уже есть та, кто провозглашает волю Андрасте — большего и не нужно», — закончила Мириам про себя. Мысль о Лелиане придала уверенности. Мириам делает то же, что и всегда — защищает. Неважно уже, кого: себя, Ферелден, Лелиану, Юг или целый мир. А пока она защищает — не умрёт.

— Он сказал, цитирую, «тебя ждёт знакомство с безумно отчаянной героиней, она не признаёт авторитетов и сшибает всё на своём пути, как таран». Ты не похожа на таран. Ты — ладья.

Мириам облизнула губы. Значит, Варрик успел раструбить всем о Марии Торн прежде, чем письмо попало на стол к Верховной Жрице. Что ж, ему же хуже…

— И это всё? — нервный смешок сорвался с губ, и Мириам постаралась придать лицу надменное выражение, каким на неё сквозь прорези масок смотрели аристократы, жаждущие внимания Верховной Жрицы. — Нэв Галлус, а мне он говорил, что ты лучший детектив во всём Тевинтере. Лучшие детективы не полагаются на интуицию.

— Интуиция и доказательства — вот мой метод.

Страницы: 1 2

Из темноты возвращаться было тяжело. Перед глазами всё ещё маячил далёкий тусклый огонёк единственного факела кладовой, где остались родители. Как Мириам ни цеплялась за холодные влажные стены чёрного хода, как ни обламывала аккуратные ногти до крови, как ни стирала кончики пальцев до мяса, не могла до него дотянуться, ухватиться за шанс спасти их. И вопль, отчаянный, раздирал горло, разрывал связки, но — оставался беззвучным.

Сквозь зубы прорвался стон, обоюдоострой иглой застыв поперёк горла, Мириам поморщилась. Каждый неровный вздох ударялся в грудь и отдавался пульсирующим жаром в спине. Чья-то жёсткая холодная рука схватила её за шею, губы защипало травяным настоем. Мириам скривилась, тогда рука сильнее перехватила её шею и низкий голос надавил на сознание так же мягко, как шершавое горлышко бурдюка — на губы:

— Пей, девочка, пей.

Пить приходилось маленькими глоточками, и каждый — жидкий огонь в истерзанное горло. Когда настойка кончилась, Мириам закашлялась и позволила опустить себя обратно.

— Молодец.

Отрывистая суховатая похвала показалась смутно знакомой, Мириам осторожно приоткрыла глаза. После темноты тревожного сна тусклые цвета мира зарябили, заплясали разноцветными кругами. Глаза пришлось прикрыть, но провалиться обратно в забытье Мириам себе не дала. Вокруг пахло сеном, мокрой землёй и лошадьми, как в конюшне, и дымом. А шею колюче щекотало тонкими метелками снопов.

Она была не дома. Но где?

Мириам сделала ещё одну попытку оглядеться и чуть приподнялась на руках, правда, тут же рухнула обратно в сено от боли, вспыхнувшей под лопаткой. Впрочем, сознание не потеряла и даже сумела, морщась и то и дело закрывая глаза, оглядеться. Вокруг были рассыпаны тюки с сеном и жёсткие мешки, в каких прислуга таскала свой скудный скарб, переезжая из комнаты в комнату. Сквозь тонкий брезент над ней, трепыхающийся на ветру, угадывалось зеленовато-лиловое предрассветное небо. А рядом старательно натирал кинжал смуглый мужчина с тёмными волосами, затянутыми на затылке в хвост.

«Дункан! Серый Страж!» — подсказал отцовский голос как-то издалека, из глубин памяти, и Мириам оставалось лишь повторить за ним.

— Дун-кан? Серый… Страж?

Фраза получилась обрывистой, сиплой, и глухо лопнула, как подгнившая тетива. Дункан поднял голову, в густой тёмной бороде промелькнула полу-улыбка.

— Рад видеть тебя в сознании. Как самочувствие?

Мириам осторожно отползла от Дункана и поморщилась: левую руку сковало пульсирующим жаром.

— В сознании? — Ссохшиеся губы едва шевелились, совершенно не поспевая за мыслью, и так неторопливой, короткой и простой.  — Что было? Где мы?

В ответ на этот Дункан внезапно резко вложил кинжал в ножны и обернулся к ней. Совсем другой: уже без тени улыбки, с мрачным, почти что чёрным взглядом. Мириам содрогнулась всем телом — и что-то знакомое почудилось в таком почти животном страхе перед этим мужчиной.

— Так ты… Не помнишь? — глухо пробормотал он, потерев бороду.

— Не помню… Что?

Дункан глубоко вздохнул и на секунду прикрыл ладонью глаза, как будто собираясь с мыслями перед чем-то болезненно важным, мучительно серьёзным. И Мириам с облегчением отвела от него взгляд. В глаза бросился двуглавый грифон, распластавшийся на рубахе среди бурых кровавых пятен серебристыми нитями. И воспоминания о прошлой — или очень далёкой? — ночи опрокинулись на голову грудой камней.

Орен. Орианна. Сэр Гилмор. Выбитые двери. Перевернутая мебель. Нэн. Папа! Мама! И костры. Много-много красно-оранжевых чудовищных языков, с причмокиванием пожирающих кровь, дерево, стены — жизнь. Огромный столб дыма, чёрного от предательства, бордового от крови невинных, над Хайевером.

Мириам медленно подняла левую ладонь на уровень глаз. Пальцы тряслись, боль ритмично пульсировала в плече почти в унисон с гулкими медленными ударами сердца, а ногти были обломаны почти до мяса.

Грудь взорвалась, как бочка с порохом. Мириам сипло вдохнула раз, другой, третий — а воздуха всё не хватало — замахала руками, пытаясь нащупать, целы ли рёбра, или лопнули, как железные обручи. Мириам задрожала вся, сжалась, руки сдавили грудь, и там между рёбер, где сердце, садняще, вибрирующе завыло отчаяние.

Дункан метнулся ей за спину, грубая ладонь больно зажала рот.

Мириам не сразу поняла, что это взвыла она. У неё ведь на это не было ни голоса, ни сил.

— Тише, — низкий, обманчиво бархатный голос у самого уха показался угрожающим рыком пантеры, — тише. Не кричи. Не время. Знаю, что больно. Но не время ещё. Людей распугаешь.

Мириам рванулась, проскулив в ладонь что-то невнятное: сама не знала, что хочет сказать. Дункан другой рукой сжал её руки и цыкнул сквозь зубы:

— Не кусайся только больше. У меня не осталось бинтов, а эти добрые люди, боюсь, не готовы делиться тканью со Стражами.

Все попытки вырваться были тщетны. Мало того, что каждое движение отдавалось крохотным взрывом под левой лопаткой и глаза застилало болючими слезами, так ещё Дункан держал крепко — намертво — и перехватывал Мириам за секунду до попытки вывернуться. Как будто знал все её приёмы заранее. Наконец она сдалась, обмякла в его руках и шумно засопела в ладонь.

— Не будешь кричать?

Мириам поспешно замотала головой. И стоило Дункану её отпустить, она неуклюже перекатилась в противоположный угол повозки, дрожа, отфыркиваясь от слюны, слёз и рыданий, спазмами сдавливавшими горло, и вытирая губы тыльной стороной ладони. Боль пульсировала уже не в руке — во всём теле от мыслей, слишком быстрых, слишком острых, слишком торопливо кружащих в сознании. Дункан с протяжным вздохом облокотился о борт телеги и размеренно заговорил:

— Я опасался, что ты вообще не выживешь. Рана была не тяжёлая, но наконечник, по-видимому, был смазан ядом. Напрасно ты обломала стрелу и никому ничего не сказала.

— Я забыла, — сипло простонала Мириам, пряча лицо в ладонях.

— Удивительно. Ты потеряла сознание неподалёку от вашего замка. А когда мы добрались до ближайшего дома, у тебя началась горячка. Ты бы видела, как смотрела на меня хозяйка, пока я извлекал наконечник. Он, к слову, засел глубоко, пришлось зашивать, так что не торопись размахивать руками — разойдётся.

От мысли, что грубые руки Дункана, мужчины, раздевали её, ощупывали в поисках раны, зашивали, перевязывали, Мириам передёрнуло. И теперь она отчётливо почувствовала, как стягивают воспалённую кожу неровные узелки грубой тёмной нити. От этого плечо заболело сильнее.

— Куда мы теперь? — прошептала она, так и не поднимая головы.

— У меня оставалось немного денег, чтобы договориться с торговцами. Нас обещали довезти до Денерима и не тревожить. Но хорошо, что ты пришла в себя. А то на нас уже косо смотрят.

Мириам кивнула. Ей, в общем-то, было совершенно безразлично, куда идти: возвращаться всё равно было некуда. Она отняла ладони от лица и рассеянно погладила воздух.

— А где… Клевер?

— Твой волкодав сбежал, как только мы покинули замок. И пока не появлялся. Но не переживай, мабари достаточно умны, чтобы не бросать своих хозяев. Думаю, он вернётся.

— Конечно, — рвано усмехнулась Мириам и прикрыла глаза.

Хотелось плакать, но слёз не было, не было голоса. Только что-то щипало под веками. Дункан понятливо замолчал. Телега дёрнулась, заржали лошади, залаяли псы — кажется, заканчивалась стоянка. Застучали под колёсами камни, зачавкала грязь. То с одной, то с другой стороны слышались выкрики и похабные шуточки. Эти люди были счастливы. Люди не знали ничего.

— Какой… Какой сейчас день недели? — Мириам открыла глаза и взглянула на Дункана.

Тот задумался на мгновение, почесал бороду и кивнул:

— Понедельник. Ты три дня провалялась в бреду.

— Понедельник… — эхом отозвалась она. — Впереди ещё целая неделя…

— Впереди ещё целая жизнь, Мириам Кусланд. Если повезёт.

Скривившись в ответ, Мириам отвернулась. Брезент раздражающе покачивался перед глазами, в его потёртостях вспыхивало солнце, и Мириам отдёрнула полог. Перевесив босые ноги через борт телеги, она прищурилась и подняла голову.

Вдалеке занимался кроваво-красный рассвет, затянутый дымкой сгоревшего дома.

Вика приходит снова, как и семь дней подряд до этого, плотно прикрывая за собой белую пластиковую дверь. Только на этот раз не в форме, не в гражданском — в человеческом (её принадлежность к погонам выдает разве что запись в журнале посещений, сделанная слишком уж аккуратным почерком студентки-санитарки). В мягком свитере и серых джинсах её легко принять за одну из посетительниц городской женской консультации: девушку, дочь, мать, подругу — сестру.

Вика знает не понаслышке, как важно в такие моменты видеть перед собой человека: лицо, способное слушать, сопереживать — выражать хоть какое-то эмоции, а не молча требовать ответов. Поэтому без слов присаживается на край стула рядом с кроватью: Вере всё ещё не рекомендовано вставать. Вера прижимает к груди потрёпанного плюшевого мишку и ворчит ему в ухо:

— Я же сказала, что не буду ничего говорить. Не буду давать никаких показаний!

О таком — не говорят. И Вика не настаивает.

— Хорошо, — легко соглашается она, придушивая жаркий порыв гнева, — я просто пришла тебя навестить.

— Серьезно?

Большие тёмные глаза Веры, обрамленные пушистыми ресницами, смотрят на неё с недоверчивой надеждой, а не скепсисом, который старательно она вворачивает в голос. Вика кивает. И с улыбкой — от напряжения подрагивают уголки губ — рассказывает о своих студенческих годах и парнях.

Парне. Одном. Единственном.

Вика делится этим уже без какой-либо надежды на результат.

О таком не рассказывают: хранят в секрете до тех пор, пока результаты анализов не бросят в жар, пока в полицию не позвонят из администрации женской консультации и не сообщат о механических повреждениях.

— Я не хотела, — вдруг прерывает Викин рассказ Вера, подтягивая колени к груди, — оно случайно вышло. Ну то есть…

«Это моя вина», — слышит Вика свой голос сквозь года за мгновение до того, как это сорвется с искусанных и разбитых губ Веры.

— Он сказал, что это всего лишь игра. И что всё так и должно быть, и…

«…что все так делают регулярно и даже по несколько раз в день — только глупенькие боятся», — знает Вика.

Пальцы скручивают ломкие волосы в пучок, не с первого раза. Покусанные ногти больно цепляются за пряди. Вика шипит кошкой, чьи права только что ущемили.

— Мы с ним встречались довольно долго…

«Почти год», — вздыхает про себя Вика, но продолжения не слышит.

Закашлявшись, Вера тянется в сторону графина с водой; синяки на смуглом предплечье отцветают анютиными глазками, едва заметные бордовые браслеты на коже — слишком привычный след, чтобы задерживать на нём взгляд. Вика торопливо подаёт Вере стакан. Расплескав половину на пол.

Вера пьёт жадно, рваными неровными глотками, но не отводит от Вики взгляда. Не то следит, чтобы она, наплевав на формальности, не включила диктофон, не то оценивает её как следователя, человека — женщину.

Стакан едва не разбивается — Вика ловит его почти у пола, ногтями зацепив рисунок маков, и аккуратно ставит на место. Вера пытается залезть под одеяло.

— Так вот, мы встречались целых три месяца. И он говорил, что всё серьёзно, что он…

«Никогда не встречал такую, как я», — уголки губ опускаются; Вика медленно, надавив на запяточную часть, стягивает кеды.

— Он был прав, по-своему, — Вера растопыривает пальцы; под ногтями эпителия не было: она не пыталась отбиваться, даже не думала. — Я соглашалась с ним. Он напоминал мне, что делал для меня…

«Водил в кино…»

— Заказывал суши.

«Давал попользоваться компьютером», — Вика подтягивает колено к груди и устраивает на нём подбородок. Смотрит на Веру, как Алёнушка в мутную воду, и видит своё отражение.

— Водил на скалолазанье.

«Подкармливал батончиками».

— Заказывал доставку цветов, — Вера качает головой головой, — справедливо было бы, чтобы и я, со своей стороны, хоть что-нибудь сделала.

— А неужели… — Вика заходится в кашле, и почти сразу видит перед собой стакан воды в мелко трясущейся Вериной руке; сделав пару глотков, продолжает: — Спасибо. И прости, пожалуйста. Так вот, неужели же ты ничего не делала?

Вера ведет плечом.

Вика знает — делала: наверняка, нет-нет, да готовила, приободряла его, поддерживала, баловала милыми подарками, угождала, уступала — да любила, в конце концов, наивно и слепо, как дура.

— Перед тем, как всё… случилось, — Верин голос понижается до мышиного писка, пальцы трясутся, Вика накрывает их своею рукой. — Он… Он думал, что я меркантильная, а мне его деньги нужны и не были вовсе. Но я не хотела. Не так. Так мне было страшно. Он сказал, он попросил…

«Докажи, что я тебе важен и нужен», — говорили его светлые глаза, жадно пожирающие её, обнаженную.

— А я… А я… Я не хотела. Я отбивалась. Но когда всё случилось, он… Он сказал, что всё так и было задумано и что мне должно было быть… Больно. Он убедил, что… Что я сама его попросила об этом.

— Что я сама его попросила об этом.

Слова срываются с языка лёгким эхом, припечатывающим к месту. Вику мелко трясёт вместе с Верой. Приходится стиснуть зубы, чтобы не стучали, и мягко привлечь к себе Веру. Она утыкается лбом ей в плечо и сопит — терпит, сдерживает эмоции, пока ещё их выпускать на волю опасно. Вика неровно гладит её по непослушным кудрям.

Хорошо, что в палате никого. У проницательных женщин постарше возникли бы вопросы: отчего у следователя покраснели веки и тушь потекла по виску вниз.

— Ты не виновата, — шепчет Вика, прикрывая глаза. — Если ты точно сказала нет, если ты говорила, что не готова, ты не виновата. И уж точно никто не позволял ему ограничивать твою свободу против твоей воли, доводить тебя до больничной койки. Никакая игра, никакое действие не может быть совершено против твоей воли.

— А как же сессия? Или работа? Это разве не виды насилия?

Вера, шмыгнув носом, отодвигается, а Вика смеется: это другое. У Вики, конечно, на кончике языка самый главный вопрос — ради которого она (и ещё половина полиции по распоряжению отца девочки) и кружит коршуном вокруг Веры восьмой день — но она терпеливо молчит. Вера в задумчивости жамкает кудри и вдруг поднимает на Вику глаза. И в этом прищуренном взгляде и гордо вздернутом носе Вика, пожалуй, узнает начальника военчасти, приезжавшего ругаться к её начальству.

— У него было восемь дней. — Вера выплёвывает слово за словом. — А он так и не объявился. Даже сраного букета не прислал. Не спросил, как я, даже ни через одну из подруг. Даже его друг приходил, под окнами стоял, его не пустили, но он мне моего мишку принес. Из его квартиры. Я у него в черном списке. Виктория Сергеевна, я готова говорить под протокол.

— Уверена? — спрашивает Вика, извлекая из чехла лаптоп; шаблон протокола — всегда на рабочем столе.

Вера кивает. И пальцы начинают мелькать по клавиатуре до зудящего жара в подушечках.

А когда Вика собирается уходит, Вера окликает её на пороге с неровной, дрожащей улыбкой:

— Виктория Сергеевна! Вы — чудо-женщина.

— Это моя работа, — усмехается Вика и торопится выйти вон.

На улице солнце щиплет глаза, и так слепые от слёз. Оперативник Толя — в панели быстрого набора, самый актуальный контакт.

— Толь! Толь!

Едва прекращаются гудки, Вика торопится выдать всю информацию Толе. Прежде, чем её разорвет на мельчайшие пылинки. Запрокинув голову, она шумно дышит в трубку и повторяет, как мантру:

— Толь! Она назвала. Назвала имя! Толь! Я знаю, кого надо искать! Имя скину.

Что отвечает ей Толя, Вика не слышит: слишком сильно гудит кровь в ушах. Вика прерывает звонок, падает на скамейку, больно ударяясь копчиком, и складывается пополам, пряча лицо в ладонях.

— Ты молодчина, Виктория Сергеевна. Только что ж ты трубку кидаешь? Я ж сказал, что тебя жду.

Над ухом насмешливо звучит мягкий голос, на плечо ложится тёплая ладонь — Вика с визгом соскакивает со скамьи. Мирно дремлющие у дымящихся люковых крышек голуби с нестройными хлопками подлетают на месте, несколько женщин оборачиваются на них. В их глазах — любопытство, осуждение, зависть и даже как будто готовность помочь.

— Прости, — тихо выдыхает Вика, присаживаясь на край скамьи.

Толя покорно опускается на противоположный:

— Виктория Сергеевна, что случилось?

Вика мотает головой и, зажав губы тыльной стороной ладони, молча всхлипывает. О таком не говорят — такое намётанному глазу видно, поэтому Толя медленно пододвигается ближе.

— О боже…

Вика отрицательно мотает головой: в целом, всё вышло не так плохо, как у Веры, но вполне могло закончиться и похуже.

— Ты поэтому пошла в полицию?

Вика пожимает плечами. Конечно, поэтому. А ещё потому, что однажды её, пьяненькую, от приставаний спас какой-то мальчишка-пэпээсник.

— Я ненормальная, Толь, — всхлипывает Вика рвано, стараясь стереть слёзы, которые теперь льются без остановки как будто бы за все годы молчания. — Мне не место… Здесь.

— А в полиции нормальных нет, — хмыкает Толя, по миллиметру пододвигаясь ближе и ближе, — тут либо идеей ударенные, либо сволочи.

— И кто я? В твоей иерархии? На последнем слове Вика начинает заикаться. Её морозит от мыслей, слёз и чувств, слишком резко выплеснувшихся наружу.

— Ты? Ты человек, — Толя улыбается, и кажется, что в ямочках на его щеках хранятся капельки солнца. — А ещё ты дрожишь. Можно?

Вика затравленно кивает и невольно сжимается, когда Толя накрывает её дрожащие плечи объятиями, как мягким одеялом. Ей это всё так чуждо.

— Я никому не позволю тебе навредить, обещаю.

Толя бережно прижимается губами к её макушке. И Вика расслабляется в его руках.

Между жертвой и преступником всегда есть связь — так её научили. 

Эта связь может быть тонкой, полупрозрачной ниточкой, липкой невидимой паутинкой, но она накрепко связывает преступника с жертвой: личные антипатии, детские травмы, извращённые фетиши, застарелые конфликты, кровные узы — эта связь есть всегда, и в условиях неочевидности, когда расследование приходится вести, как полагается, а не хватая ещё тёпленького мужа у остывающего тела убитой жены, Вика упрямо её ищет. 

И находит, к своему сожалению. 

«А почему она? Почему отец в завещание вписал её, дочь его шалавы, а не собственного сына? — искренне возмущался мужчина, заколовший сводную сестру на её же дне рождения и исчезнувший из толпы пьяных развесёлых гостей, которым было всё равно, что праздновать — лишь бы наливали. — Ну и что, что у неё детей трое? Она на пособия так жила, как мне и не снилось. А я мужчина! Мне деньги нужны! Я эту хату сброшу и дельце своё открою. В биткоин вложусь». Вика слушала его молча, съедая вязкую помаду с медовым привкусом с губ, и пальцы стучали по клавиатуре громче и злее, лишь бы поскорее закончить протокол и сбыть с рук это грязное мерзкое дело. 

Не грязнее, впрочем, тех, что были, и тех, что будут. 

Люди не меняются. Охочие до лёгких денег и недвижимости, ведомые слепыми эмоциями и глупой самонадеянностью, они обманывают, подставляют, предают, убивают — мучают своих близких, лгут себе и в конце концов оказываются в её кабинете, чтобы Вика продолжила терзать себя и гоняться, как собака за хвостом, за призрачной справедливостью.

Надев тёмно-синюю форму, на которой бурых пятен, посаженных неаккуратным движением на месте преступления, не видно, повязав на шею алый-алый галстук, как пионерский, из детских фильмов, Вика чеканит шаг. Грудь разрывает желанием спасти, защитить всех несправедливо обиженных, униженных, оскорблённых, растерянных и преданных, по осколкам собирающих привычный мир, как когда-то собирала она, но её душат слёзы. Жизнь снова и снова — насмешками обвиняемых, скепсисом пострадавших, ненавистью родственников каждой из сторон — наотмашь бьёт её по лицу.

Однако люди не меняются, не меняется и Вика, поэтому всё всегда заканчивается одинаково. Операм — благодарность, обвиняемому — клетка, суду — дело, а Вика, растирая пересохшие от бумажной пыли и чуть вибрирующие после дрели подушечки пальцев друг о друга, трясётся в маленьком автобусе, прячет форму под безликим чёрным плащом и мечтает уволиться и не знать того, что знает теперь. 

Квартира встречает Вику влажным запахом осени (она опять не закрыла окно утром) и зябким сумраком. Замок защёлкивается, и Вика сбрасывает тугие туфли, стягивает жёсткую форму и подставляет утомлённое тело и гудящую голову прохладным струям воды, пока зубы не начинают стучать друг о друга: напор горячей воды всё ещё до смешного слаб.

Укутавшись в большое махровое полотенце, Вика бродит по квартире в темноте: на обшарпанной двери над домофоном с оплавленными кнопками со вчерашнего дня висел кусок объявления о плановых работах на электросетях. За окном, усеянном крупными каплями тихого редкого дождика, нагнавшего её на остановке, — тоже тьма. Весь район обесточен и от этого кажется неживым. 

Есть Вике после подобных дел всегда не хочется, а сегодня ещё и не приготовить: электроплитка и микроволновка без сети не работают, а холодильник размораживать почём зря не хочется. Наощупь переодевшись в шёлковую пижаму, Вика зажигает свечи. Две старые, оплавившиеся, одна ароматическая — подарок Даны на день рождения. Вика забирается с ногами на диван, кутается в плед и бездумно таращится на пляску огней, на скольжение продолговатых уродливых теней брошенных на журнальном столике безделушек — резинок, браслетов, заколок, — по кухонному гарнитуру. 

Ноги мёрзнут. Темнота подбирается к центру квартиры уродливыми щупальцами спрута, хочет схватить за пятку, утащить во мрак, и Вика поджимает пальцы на ногах. Деревянный фитилёк аромасвечи трещит, как ветки в костре. От свечки нежно пахнет взбитыми сливками, ванилью и карамелью, да только эти запахи быстро растворяются в вязком запахе осени. Из окна тянет прелой листвой, влажным асфальтом, по подоконнику стучат капли, а электричество, видимо, включать никто не собирается.

Вика теснее кутается в плед и полушёпотом подбадривает себя:

— Ну ничего. Вспомни, как в грозу в лагере пробки выбило ночью. 

Гремела, грохотала, лютовала за окнами непогода, дети (а тогда ей ещё доверили отряд помладше) просыпались и бежали к ней, по случайности оставшейся дежурить в ночь, а она гладила их по голове и бормотала, что в грозе нет ничего страшного, хотя у самой сердце сжималось, едва слышались громовые раскаты.

Сейчас не гремела гроза, никто не плакал, не жался к груди, подрагивая всем телом, но Вика всё равно беспокойно ёрзала, пытаясь устроиться на маленьком диванчике поудобнее. Дождик неравномерно тарабанил по окну, совсем как обвиняемый постукивал пальцами по столешнице в кабинете.

«У вашей сестры, — нахмурилась Вика в ожидании, пока старенький принтер прогреется и пустит протокол на печать. — Осталось трое маленьких детей. Вы не думали, кто ими займётся?» Обвиняемый сощурился, прицокнул языком и усмехнулся: «Ну она же где-то откопала оленя, который её с прицепом взял. Вот пусть этот прицеп дальше и тащит». «Он мужчина», — процедила сквозь зубы тогда Вика и поторопилась подсунуть ему протокол на подпись.

Вика жмурится, пытается отогнать навязчивые воспоминания прошедшего дня, но они возвращаются и накрывают её ледяной волной тревоги, оседают мурашками вдоль позвоночника, дрожью в пальцах, пощипыванием в носу. И Вика, как в полубреду, тянется к телефону и открывает контакты. Листает список вызовов долго-долго, прежде чем находит нужный — и нажимает, пока не передумала.

Длинные гудки тянутся долго, заставляют дышать тяжелее и громче. Вика перекладывает трубку из руки в руку, накручивает на палец кисточку пледа и уже хочет всё бросить, но трубку наконец снимают.

— Привет! — за грубоватым голосом слышен грохот посуды и гул воды.

От привычного кухонного шума тревога улегается, и Вика выдавливает из себя непринуждённую улыбку, как будто её кто-то увидит:

— Привет, мам! Что делаешь?

— Ужин готовлю. Быстрее говори, что надо, — раздраженно бормочет мать и отворачивается от трубки, чтобы прикрикнуть на младших: — Заглохните вы уже! Хватит реветь из-за пустяка, Муська! Подумаешь, ударил. Нечего было ноутбук у Вадьки отбирать, вот и огребла. Сама виновата, знаешь ведь, что ему нужнее!

Слова, готовые вылиться слезами облегчения, каменеют в глотке, и Вика едва-едва выдавливает задушенный писк:

— Ничего. Просто… Рада была услышать.

Мать угукает и отключается, а Вика бросает телефон рядом с собой и утыкается лбом в колени. 

Её тошнит и потряхивает — сидеть одной в полной темноте и снова и снова вспоминать непроницаемые водянистые глаза обвиняемого невыносимо, но это её выбор — так сказала бы мать, если бы не бросила трубку.

Деревянный фитилёк начинает побулькивать, утопая в расплавленном воске. Теперь пахнет вовсе не сладкой ванилью, а горьким дымом костров и золой. Вика поднимает голову и краем глаза замечает, что у неё звонит телефон. Поставленный на беззвучный, он едва ощутимо вибрирует под боком, тускло мерцает экран. На голубом фоне белые буквы со смайликом кота на конец: «Котов».

Повертев телефон в руках, Вика всё-таки снимает трубку.

— Виктория Сергеевна, ты как?

В голосе Толи столько мягкого беспокойства, что Вика опускает тонну вопросов и ошарашенно шепчет:

— Привет! Я… Да… Нормально.

— На тебе просто лица не было, когда ты уходила. Что делаешь?

— Сижу, — хмыкает Вика и, поправив плед на плечах, зачем-то уточняет: — В темноте.

— А чего свет не включишь?

— У нас его во всём районе отключили. Мрак беспросветный…

— Хочешь, приеду?

Вика гулко сглатывает. Сердце подскакивает к горлу и, кажется, замирает там. Вика не просто хочет — Вике отчаянно нужно, чтобы на этом потёртом диване рядом сидел кто-то, кому она бы положила голову плечо, и чтобы в этой отсыревшей студии стало немножко теплее. Но она заправляет за ухо прядь волос и спрашивает с небрежной усмешкой:

— Зачем?

— Привезу горячей еды. Ты ведь наверняка не ужинала. Устроим ужин при свечах!

— Угадал, — глухо смеётся Вика. — Не хочу тебя напрягать, если честно.

— Спуститься вниз и купить горячий вок через дорогу, чтобы потом поужинать с тобой, куда приятнее, чем валяться на диване и таращиться в телефон. И совсем не в напряг.

— Правда?.. — в голосе предательски звякает надежда, Вика прикусывает кончик ногтя и бормочет вполголоса: — Тогда захвати ещё свечек. Мои… Почти потухли.

В жидком воске в панике трепыхаются затухающие огоньки. Толя на том конце трубки протяжно вздыхает, и Вике кажется, что сейчас они думают об одном и том же.

— Держись, солнышко. Я скоро приеду, — выдыхает он. — Ещё повербанк захвачу.

Когда к Моране являются гости, её зимний терем на окраине Яви первым приветствует их.

Коли является Кощей али его посланники — такие же охладелые и оплетённые мраком, как хозяйка, — стёкла позвякивают хрустальной капелью, а половицы поскрипывают тоненько и почтительно. Ничто не смеет нарушить драгоценного молчания. Коли является отец, али кто из Сварожичей, в чьих телесах кипит и плещется жгучее пламя иль малые искры его, терем тревожится. Двери распахиваются с протяжным испуганным скрипом, половицы трещат ветвями, ломаемыми в пургу, окна дребезжат, аки птица в силке.

Сейчас её терем звучит именно так. По сумрачным прохладным коридорам медленно проходит огонь. Даже холода мышатами съеживаются и прячутся по углам от его тяжёлых сапожищ.

Морана стоит на балконе, сложив руки под грудью, и северный ветер неугомонным щенком треплет тяжёлый подол её одеяния. Шаги всё ближе. Размеренные, твёрдые и чеканно поцокивающие металлическими каблуками — они ей хорошо знакомы. То шаги грозового воина, многомогучего богатыря, Победителя Змея — Перуна Сварожича. Он ступает по её терему свободно и властно, как по своим хоромам, и за эту бесцеремонность прогнать его хочется люто. Да невозможно — он ведь ей брат и спаситель.

Когда шаги замирают за её спиной у порога балкона, как бы невзначай пропетляв меж еловых колонн залы, Морана заправляет под убрус непокорные седеющие пряди и неторопливо оборачивается. Учтивое приветствие хрипло раздаётся в перезвоне стекла и завывании множества вьюг. Перун со сдержанной улыбкой коротко склоняет косматую голову, и Морана чувствует его взгляд, осторожно скользящий по белым одеждам.

— Чем обязана? Ужели случилось что с Даждьбогом?

— С Даждьбогом? Отнюдь. С тобою, Морана, с тобою.

Ирония Перуна горчит на языке, как медовуха в день её свадьбы. Морана невольно кривится. Известно ей, какие речи заведёт брат, — те самые, что неустанно льются из уст Сварожичей вот уже вторую сотню лет. О том, что внутри неё тлеет тепло. О том, что ей следует распахнуться навстречу светлым лучам любви братьев, сестёр да супружника. О том, что зачерствело сердце её. О том, что она изменилась. Да о том, что они её вылечат.

Они словно не в силах понять, что уже ничего не исправить. Ибо сама Морана приняла зло, пущенное Скипер Змеем супротив её воли; сама вплела черноту в силу свою; и тьму, растекающуюся в теле, обуздать пытается тоже сама.

— Не нужно, — предупредительно качает она головой, и в голосе вибрирует лёд.

— Я ничего не сказал… — хмурит тёмные брови Перун, но губы всё-таки поджимает.

Морана смотрит на него утомлённо, кончиками пальцев очерчивая грубоватую вышивку на рукавах платья — обереги на счастье супружества. Перун в раздумьях оглаживает тёмную курчавую бороду, в которой уже начала серебриться мудрость. Он неуместен в Мораниных чертогах. Настоящий сын своего отца, Перун слишком сильно пропитан чистым пламенем, что пугает тени и холода и заставляет их ютиться по углам. Даже алая рубаха, небрежно подпоясанная кушаком, словно горит на нём, разгоняя мороз и сумрак — то, во что кутается Морана, чтобы обрести покой.

Перун вдруг закатывает рукава и, утомлённо поведя плечами, по-хозяйски входит на балкон. Взор его синих-пресиних очей вскользь задевает Морану и застывает за её спиной. Морана оглядывается.

За балконом кружит зима. В пелене вьюги и наростах льда мечутся сизые тени людей. Они кутаются в шубы, разжигают костры и коптят избы теплом. Они рубят леса, проливают на снег горячую звериную кровь и возносят бесконечные мольбы о прекращении холодов. Морану тянет к перилам, и подрагивающие, как в опьянении, пальцы впиваются в резное дерево до туповатой боли. Рука Перуна ложится на плечо внезапно, и от её тяжести едва не подгибаются колени. Брат подаётся вперёд, прижимаясь широкой грудью к спине Мораны, и кажется, что она прильнула к раскалённому камню.

Морана содрогается и ведёт плечом. Только не под силу ей сбросить богатырскую руку. Остаётся лишь качнуть головой и сильнее прижаться к перилам.

— Взгляни вперёд, Морана, — склоняется к самому уху Перун, и шёпот его раскатом грома тревожит покой в её груди. — Взгляни, что творится с людьми. Они плачут. Они молят о спасении. Они боятся тебя. Они больше не любят тебя, Мара…

— Даже удивительно. После всего, что я для них сделала, — едко отзывается она и мотает головой, вынуждая Перуна отпрянуть. — К чему напоминать очевидное?

— Просто вспомни, как было раньше. Как дети с радостью кидались в сугробы, забавлялись со снегом, как росли невиданной красоты цветы, как не зол и не безжалостен был мороз. Как не нёс он смерть на много вёрст окрест. Вспомни радость, что дарила ты, сестра…

Перун выдыхает, и слышно, как на устах его замирает тихая обнадёживающая улыбка. Морана усмехается в ответ. Усмешка выходит невесёлой.

Морана помнит. В отличие от сестёр своих, она не забыла ни мгновения своей жизни, не сбежала от злодейств и от сил. И помнит, что никогда не была столь же любима людьми, как вечно счастливая Леля, влюблённая в жизнь, в людей и дурманящий запах первых цветов. Никогда не была почитаема так же, как Жива, чьи загорелые ладони оберегали золотые колосья и кормили всех хлебами. С радостью в круговерть ветров и снежинок давным-давно кидались лишь дети, а остальные сокрушённо качали головами, отсчитывая дни до конца зимы.

А потом зима принесла боль. Много-много болезней, окоченевших телес и смертей. Вместе с людьми и скотом погибли и последние крохи любви к зиме. И не пробудиться им отныне, не пробиться сквозь толстый слой страха и обид, ибо люди не подснежники. Куда слабее они этих первых смелых цветов.

— Ты ошибаешься, — горделиво вскидывает голову Морана. — Никогда не была любима ни я, ни зима моя. Всегда люди ждали её конца. Всегда провожали меня с бо́льшими почестями, нежели встречали. Так всегда было и так всегда будет. Такова их природа.

— Они страдают.

— Не так, как раньше, — Морана оборачивается, и Перун отступает на пару шагов. — Нет отныне в зиме беззаботного веселья. И диковинных цветов да ягод тоже нет. То правда. Однако страшного мора, и бесконечной зимы, и непробиваемых ледников тоже отныне нет. Пусть будут благодарны за это.

— Ты можешь дать им больше.

— Могу. Но зачем? — шепчет Морана, осторожными беззвучными шагами тесня брата к выходу. — Весна им несёт радость. Лето да осень — труды и плоды. Зима принесёт покой.

Перун глядит на неё из-под густых бровей, и в его ясном взгляде Моране чудится жалость. В груди взвивается вьюга. От неё стынет кровь, голос сипнет, а руки сжимаются в кулаки. Перун тянет пальцы к её щеке и бережно смахивает не то слезинку, не то седой волосок.

— Я понимаю тебя, сестра. Но люди… Они не поймут. Их век слишком короток, чтобы оценить твой дар. Ты не будешь любима…

Морана мотает головой. Ожогами на стареющей коже пульсируют прикосновения Перуна.

— Мне не нужна их любовь, брат мой. Люди того не стоят. Пускай считают меня злой, пускай ненавидят, пускай боятся. Покуда они будут меня уважать — будут жить спокойно. Но если кто посмеет меня оскорбить, обмануть иль обидеть, я клянусь, брат, тебе и всему миру, клянусь всем, что пережила и что мне ещё предстоит пережить, ему придётся горько пожалеть об этом.

Колючие льдинки многозначительно царапают подушечки пальцев и стелются под ноги тропою инея, что тает у багровых сапог Перуна. Он хмурится, глядя на Морану, поглаживает бороду, и уста его беззвучно шевелятся. Она вскидывает бровь и не может сдержать лукавой ухмылки. Стужа медленно подкрадывается к Перуну всё ближе и ближе, вытесняя прочь жар. И вот уже ему становится неуютно и тесно в Моранином тереме.

Перун понятливо кивает, и кивок его — почти что поклон. Перун знает, что клятва Моранина не пуста и не людям одним предупреждение. Знает (от сына своего — не иначе), что отныне и до той поры, пока не найдётся тот, кто способен услышать Морану, не будет ей дела ни до кого, кроме себя самой.

Перун уходит. Немногословно кивнув сестре на прощание, он седлает своего алого коня, факелом пламенеющего в белой пелене, и уносится прочь стремительно и ярко, как молнии его секиры. Запах мороза и хвои разливается в воздухе, а Морана горестно кривит губы.

Сколько было таких разговоров — и сколько будет ещё.

Родне есть дело до чувств целого мира.

А до её — никому.

Из допросной выволакивают Алексея, вялого, полуживого от таблеток, которыми его накачали, следом выскальзывает и старается потеряться где-нибудь за ободранным углом или среди вёдер безнадёжно серой краски Лида. С дрожью перепачканные чернилами принтера пальцы перебирают плотные листы картонной папки. Копии вещдока — личного дневника Алексея. Её клиента. Бывшего.

Убежать хочется; отмыться, уволиться — тоже. А ещё проклясть того, кто блокирует остатки адекватности так безжалостно: с Алексеем невозможно становится разговор вести, понять невозможно, кто ошибся — полиция или всё-таки Лида.

— Я же предупреждал, что это пустая трата времени.

Данила Романовский — старый знакомец, участковым шугавший гопоту от Лидиного подъезда лет семь назад — теперь легендарный оперативник, поймавший их местного “потрошителя”, стоял здесь всё время, ждал. Лида хмурится и, мотнув головой, расплетает тугой пучок (ей приказали собрать волосы, чтобы не спровоцировать у Алексея приступ: маньяк был охотником до золотистых шелковистых волос). Губ Данилы касается улыбка, тонкая, почти хищная, торжеством сверкают тёмные глаза.

— Неужели же я оплошала? Не заметила убийцу перед самым носом?

— У тебя пять лет практики — немудрено.

Пальцы Данилы осторожно скользят по её плечу и прихватывают локоть. Лида дёргается, и пустая баночка из-под краски с грохотом падает к её ногам.

Данила примирительно прячет руки за спину и насмешливо, как любопытствующая сорока, склоняет голову к плечу. У него практики в поимке маньяков и того меньше, но он почему-то абсолютно уверен в своей правоте.

— Вы его накачали. Как я могла с ним разговаривать?

В горле клокочет злость.

— А зачем говорить, когда и так всё ясно?

Данила многозначительно кивает на папку, которую Лида сжимает до судороги в костяшках. Шелестят страницы под пальцами. Ей и смотреть на них не надо, чтобы читать — за две ночи до разговора выучила всё наизусть.

---

«Сегодня большая радость. Их одиннадцать. Двенадцатая прядь должна стать её прядью — так везде написано. Про двенадцать. Двенадцать месяцев, двенадцать знаков зодиака, двенадцать апостолов. У меня двенадцать женщин, двенадцать золотых прядей.

<…>

Главное — не забыть сжечь этот дневник. Когда всё будет кончено. Когда его прочитает она. Хотя с огнём дружим мы плохо, почему-то верю, что он должен помочь. В этот раз»

Лиде очень хотелось поговорить с Алексеем. Но чем больше она смотрела, тем больше убеждалась — напрасно. Алексей дрожал, путался в собственных пальцах, мыслях, словах. На висках проступил пот.

Он себя-то помнил с трудом после такой дозы таблеток — интересно, какой изверг после безмедикаментозной терапии решил его ими накачать! — что уж говорить об именах убитых девушек. О перетянутых алыми лентами длинных прядях волос, таких же золотистых, как у Лиды.

— Я не знаю, что это, — похрипывал он, — я пришёл. А там уже был он… Этот… Имя забыл. Смотрит своими глазищами и в трусы лезет. Не в мои, в ящик. И коробку оттуда достаёт. А у меня такой никогда не было. Я не пользуюсь духами.

— Аллергик, — выдохнула Лида вместе с ним.

— Знаете, сначала мне было очень-очень холодно, потом очень-очень страшно. Такой страх, как будто кто-то грязными ногтями в грудь заполз и сердце ковыряет…

Он снова ковырнул ожог, и Лида невольно коснулась его руки своей. Тут же вздрогнула и отпрянула. Алексей взглянул на неё из-под разбитой брови и поджал пальцы, как втягивает когти случайно царапнувший хозяйку пёс.

— А теперь всё равно. Даже не больно.

— Это плохо, — выдохнула Лида и снова протянула к нему руку. — Дай мне руку.

— Вы боитесь.

— А ты — нет.

Алексей тяжело моргнул, звякнули наручники, когда он с осторожностью вложил покусанные кончики пальцев в её ладони.

С противным треском заверещала красная тревожная кнопка под потолком — Данила решил, что на этом сеансодопрос должен быть закончен.

«Их кровь так тяжело отстирывается — кто бы знал. Она такая грязная, тёмная, бурая. Впрочем, как и они. Думают лишь о своём развлечении, удовлетворении низменных потребностей. Как им нравится, когда я сверху давлю на них, сжимаю до хруста кости. Почти так же, как им нравится танцевать в ночных клубах, петь в машине…

А вот она не такая. Она помогает мне. Когда она коснулась моей руки, я вдруг подумал, что она так близко. Что ещё немного, и я приведу её к себе, уложу на простыни…

Уверен, с ней всё будет по-другому. Не так, как с ними.

Но её всё равно нельзя будет отпустить. И нужно сохранить пряди её волос»

Страницы: 1 2 3