Традицию раз в неделю ужинать вместе за большим столом и обсуждать душевные метания и насущные проблемы предложил Эммрик. Воспитанный среди могил и мертвецов, он жаждал жизненного тепла, которого не подарили ему детство и юность. С привычным оптимизмом его поддержала Нитка, от тоски по дому давно превратившая своё жилище в настоящий сад, а потом и Беллара, явно привыкшая в клане ужинать большой компанией.

Мириам считала это неуместным: за большим столом собирается семья. На Маяке же даже приятелями она могла назвать немногих: соратники по оружию — не больше. Однако её мнение мало кого интересовало. Её усаживали во главе стола и пускались в бессмысленную болтовню о том, сколько магических безделушек стащил у Эммрика Ассан, как газета в очередной раз переврала старое дело Нэв, чем закончилась очередная глава любимого романа Беллары из тевинтерского еженедельника, какой новый трюк выучил Манфред и насколько нелепыми находит Тааш платья посетительниц «Бриллианта» Кантори.

Всё это Мириам слушала вполуха, прикладываясь к серебряному кубку с отвратительно кислым вином чаще, чем следовало. Скрашивала эти ужины только стряпня Луканиса. Кроме того, что готовил он лучше всех, он ещё и получал истинное удовольствие от суеты по кухне и с искусностью истинного Антиванского Ворона угождал всем. Поэтому на тарелке Мириам всегда лежал сочный стейк, на тарелке Эммрика — сущая копия церковного сада, а блюдо Тааш буквально дымилось от острого перца.

Обыкновенно в такие вечера мысли Мириам возвращались в далёкое прошлое: в те вечера, когда она была юна и невинна, когда в их с братом отношения не вбил клин наследный тэйрнир, когда по её венам вместо крови не текла скверна.

Отец всегда сидел во главе стола. Он возносил молитву Создателю и Невесте Его: благодарил за возвращённую Ферелдену свободу, за процветание тэйрнира, за хлеб, воду и вино на столе. И только после этого слуги, шустрые и тихие, подгоняемые строгими приказами Нэн, выносили блюда. Ужин всегда начинался в тишине. Сперва был слышен лишь скрежет ножей и вилок по тарелкам, а потом отец тихим, глубоким голосом, заполнявшим всё пространство столовой, начинал разговор. Они говорили о погоде, об успехах Мириам в освоении танцевальных па и фехтовальных приёмах, о взаимоотношениях с эрлингами и баннорнами, о первых словах Орена.

Но говорили, только если отец спрашивал.

Мириам в голову не пришло бы выкрикнуть: «Это платье цыплячьего цвета леди Ландры куда больше пошло бы её фрейлине!» Даже если так в самом деле считала. Даже если леди Ландры не было за столом. Это значило бы выказать неуважение не только ей, но и отцу, столько вложившему в их с Фергюсом образование. Мириам также никогда не сказала бы: «В книге, которую мне передала Орианна, столь пикантная сцена между рыцарем и его леди вогнала меня в жар!» Это значило бы опозорить свой род, ведь, как известно, стены замка всё слышат — и среди прислуги обязательно найдётся тот, кто пытается услужить двум домам.

За столом Маяка царила сущая анархия. Соратники не утруждали себя ни изяществом формулировок, ни условностями этика. Беллара, отчаянно краснея и сливаясь с соусом из томатов, пересказывала фривольные сцены из газетных новеллок, Даврин не разменивался на подробности в описании боя с чудовищами: будь то порождения тьмы, жуткие существа Арлатанского леса, воины антаама, венатори или работорговцы, всё заканчивалось вырванной печенью или хребтом. Эммрик мог ни с того ни с сего пуститься в рассуждения о бальзамировании трупов, и тогда Тааш старалась его перебить рассказами о драконах.

Уже в начале ужина начинала пульсировать венка на виске, к середине Мириам доливала себе в кубок ещё вина и потом сидела, таращась в камин и поглаживая шарик на ножке кубка, в ожидании конца.

Сегодня Мириам немного задержалась: после тренировки с новым стилетом — подарок от дома де Рива в благодарность за помощь Воронам — ей нужно было переодеться и стереть с себя пыль Перекрёстка. Это не заняло много времени: она едва заглянула в свои покои, промокнула лицо, шею, руки жёсткой холодной тряпкой, болтавшейся на дне медного таза, и поспешила в столовую. Хотя скребущая вдоль чуйка всё тянула её в комнату.

И тем не менее, когда она вошла, половина стульев пустовали.

— Никак не могу забыть Вейсхаупт, — посетовал Даврин и опустил кулак на стол.

— Ты знаешь, что сделал всё, что мог, — пожал плечами Луканис. — Думаешь, что сделал недостаточно, но в глубине души понимаешь, что большего сделать не мог. И что ты должен быть лучше, точнее, в следующий раз.

— Отрадно видеть, что вы больше не пытаетесь убить друг друга, — усмехнулась Мириам и, убедившись, что вино налито, уселась во главе стола.

— Луканис всё ещё наёмный убийца. Думает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Забирает жизни за деньги.

— Боишься, кое-кто решит заплатить ему за тебя? — прищурилась Мириам.

— Я не беру контракты на тех, кто мне помогает, — отозвался Луканис и добавил, растягивая гласные: — Во всяком случае, пока мы сражаемся плечом к плечу.

— Поверить не могу, принципы у наёмного убийцы! — хохотнул Даврин. — Но спасибо. Теперь я могу спокойно съесть свой ужин, не боясь, что там какой-нибудь яд.

— Яды по части Вьяго. Моя работа более… Зрелищна.

— Разумеется, — кивнул Эммрик. — Ваши крылья… Мгм… Сложно не заметить.

Луканис хрипло расхохотался, глотнул из своего кубка и развернулся к Даврину.

— Ты хорошо подметил: мы не изменились. Я всё ещё наёмный убийца, а ты всё ещё самоуверенный моралист. Типичный Серый Страж… Без обид, Рук.

Мириам качнула головой и, пригубив вино, заметила:

— Что ж, рада, что наши совместные вылазки пошли на пользу делу. Клянусь, когда вы начинали мериться мечами, я думала прирезать вас на месте.

Кончики ушей Беллары покраснели. Опустив взгляд в тарелку, она дрожащим полушёпотом уточнила:

— Рук, ты ведь… О металле, да?

Очевидно, тевинтерские повести были достаточно фривольны, чтобы Беллара различила в словах Мириам подтекст, однако недостаточно изысканны, чтобы ей хватило такта бросить колкий насмешливый взгляд на Даврина и Луканиса и понятливо улыбнуться. Поэтому Мириам оставалось лишь неопределённо приподнять брови. Рука сама потянулась к кубку. Вино неприятно горчило на языке, пощипывало трещинки на губах.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Хоссберг пах дымом костров, влажной землёй и скверной. Насквозь пропитавшая эти земли столетия назад и не успевшая за эти годы уйти глубоко, испариться, скверна взрыла поверхность чудовищными отростками, усыпала скалы и равнины, руины домов и крепостей уродливыми нарывами. Земля дыбилась и дрожала, но после Вейсхаупта здесь всё равно было спокойней.

Поглаживая навершие сабли, Мириам со ступенек развалин крепости Лавендейла смотрела, как выжившие Стражи суетливо превращают остатки деревеньки в последний оплот Ордена. Им несказанно повезло, что в Вейсхаупте по счастливой случайности оказался элювиан и пока они поддразнивали Гилан’найн, Эвка и Беллара эвакуировали в него всех выживших Серых Стражей. Как будто знали, что сегодня им не победить.

Ассан крутился рядом, помахивая кисточкой хвоста, и оживлённо трещал на своём грифоньем языке. Мириам старалась на него не смотреть. Воодушевлённый первой большой схваткой с порождениями тьмы, Ассан дважды попытался подточить когти о её доспех, кричал, крутил головой и хлопал крыльями. Клевер, догнавший Мириам в лагере Остагара, вёл себя точно так же, но Мириам хватило одних объятий и мягкого приказа, чтобы он присмирел и прекратил вылизывать их с Алистером руки.

Даврину же было не до Ассана.

Едва они переступили раму элювиана и мир собрался над головой серыми дымными тучами Моров, Даврин сбросил в угол потускневший под когтями порождений щит, стянул портупею с ножнами, доспех и, разом ссутулившись и уменьшившись, в потрёпанной стёганке затерялся среди остальных. Закономерно уцелевшая после победы над Архидемоном жизнь его как будто и вовсе не радовала. Мириам стиснула челюсти до зубовного скрежета.

Когда-то она отдала всё, что у неё было — своего мужчину, его доверие, его любовь, — на откуп ведьме из Диких Земель, лишь бы выжить в решающей схватке, лишь бы никому из них не пришлось принести непосильную жертву этой войне. И солгала бы, если бы сказала, что никогда больше не вспоминала об этом: возлёгшая с Алистером в ту ночь, Морриган незримой тенью осталась между ними навеки. Мириам смотрела на Алистера — и задыхалась от тяжести вины, в которую обошлось им спасение; Алистер смотрел на Мириам — и мучился предательством, совершённым не по своей воле.

Даврину не пришлось жертвовать ничем, чтобы выжить. Зачатый накануне, ребёнок Морриган стал сосудом для души Уртемиэля, не способной прорваться сквозь Завесу к своему хозяину. Душа Разикаль притянулась к Гилан’найн — ей сосуд был без надобности. Если бы Мириам не предполагала это — не позволила бы Даврину нанести удар: мало того, что он был одним из немногих Стражей, кто не вызывал отвращения, он ещё и хранил тайны грифонов, поэтому жертвовать им было бы совершенно неосмотрительно.

А Даврину было всё равно и на дюжину беззащитных пропавших грифончиков, и на ещё живую Гилан’найн, и на терзавшего юг Архидемона Эльгарнана, и на то, что Вейсхаупт — это только начало войны. Даврин с абсолютно непробиваемым серостражевским упрямством жаждал героической смерти.

— Рук, ты собираешься домой? — за спиной беззвучно возникла Нэв.

«Домой… — хмыкнула Мириам. — Мой дом сейчас сгорает в пламени скверны…»

— Нам нужно обсудить произошедшее и избрать стратегию дальнейших действий, — Нэв заправила в мундштук самокрутку и закурила. — То, что случилось в Вейсхаупте… Это провал.

— А ты рассчитывала одолеть двух древних осквернённых могущественных эльфийских магов одним ударом? — Мириам усмехнулась. — Я думала, детективу из Доктауна чужды бесплотные мечтания. Вейсхаупт — это всего лишь одна из битв.

— Но в этой битве погибли многие Стражи…

— Мы выжили. Это главное.

— И это ты обвиняла меня в цинизме?

— Обвинять и называть вещи своими именами — это не одно и то же, Нэв. И мне казалось, тебе это известно.

Разговор начинал утомлять. Мириам опустилась на ступеньки, и Ассан тут же юркнул под ладонь, ластясь совершенно по-кошачьи. Мириам потрепала его по шее, как Клевера прежде. Протез Нэв цокнул над ухом. Пепел осыпался на камни.

— Там погибло столько Серых Стражей… Неужели ты ничуть не сожалеешь?

В голосе Нэв звякнул упрёк. Мириам мотнула головой и, стянув перчатку, зарылась пальцами в мягкую, ещё совершенно детскую шёрстку Ассана. Кого было жалеть? Убийц, предателей, бастардов? Тех, кому не нашлось места в жизни и кто видел своё предназначение в героической смерти, кто искал её, подобно Даврину? Они получили то, чего так страстно желали, — то, ради чего вступили в Орден: новый Мор и героическую смерть.

Впрочем, Мириам не сомневалась, что Нэв нет дела ни до Вейсхаупта, ни до её чувств, ни до её отношения к Стражам — Нэв искала в словах Мириам раскаяние за совершённое с Минратосом.

Тщетно.

— Ясно, — процедила сквозь зубы Нэв, и от этого простого слова Мириам под тяжёлым доспехом, под двумя слоями мокрой от пота, крови и скверны одежды зазнобило. — На твоём месте я бы отправилась на Маяк с нами. Думаю, Даврину нужно время, чтобы осознать, что случилось. Вейсхаупт был для него… Значим…

В многозначительном молчании Нэв Мириам услышала упрёк: «В отличие от тебя». Мириам легонько шлёпнула растянувшегося на её ляжках Ассана по крупу. Тот обиженно фыркнул, потянулся, но, демонстративно зевнув, всё-таки слез с неё. Поднялась и Мириам. Латы лязгнули, и тяжесть прошедшего боя навалилась на неё весом доспеха, каменным напряжением в мышцах, ломотой в позвоночнике, болью в задетом копьём порождения плече. Мириам размяла шею и свысока глянула на Нэв:

— Хорошо, что каждый из нас на своём месте.

Нэв хмыкнула, затоптала окурок изящно закрученным носком сапога и напевно предупредила, что отправится с Эммриком, Белларой и Хардинг на Маяк. Луканис скрылся в тенях, и никто не знал, где его искать, а Тааш захотела остаться в лагере Стражей, чтобы побольше узнать об Архидемонах. Мириам понятливо кивнула и шлёпнула ладонью по бедру. Она не рассчитывала, что приказ сработает, однако Ассан, шкодливо скакавший по камням развалин, тут же угомонился.

— Хороший мальчик, — улыбнулась Мириам и, потрепав Ассана за ухом, подмигнула. — Сейчас я сниму с себя эту груду металла, и мы пойдём поищем твоего хозяина.

Ассан издал гортанный звук, видимо, означавший согласие.

Страницы: 1 2 3 4 5

«Друг друга отражают зеркала
Друг друга, и взаимно искажая отражение» —
А что, если не так?
И правда в том, что зеркала не искажают ничего,
А отражают искажение?
pyrokinesis — «я верю только в неизбежность зла»

Не приближайся к зеркалам, особенно старинным и мутным, особенно сверкающим и звенящим, не вглядывайся в отражение, если не хочешь сойти с ума.

Это твердили им с детства. Не вглядывайтесь в зеркала, не смотрите в глаза своему отражению долго, иначе увидите мир таким, каким его видели братья-создатели, иначе увидите то, что человеческому разуму не постичь!

И они следовали этим правилам: заглядывали в зеркала мимолётом, отводили взгляд от собственного отражения, скрывали их в глубине шкафов, закрывали створки трюмо, не оставались с зеркалами один на один.

Однако однажды Аглае показалось, что что-то попало в глаз, и она, отделившись от группы, подошла к зеркалу в медной раме, изъеденной зелёными коррозионными пятнами, вгляделась в свои глаза — и осколок в груди шевельнулся.

Аглая сидела на бархатном диване в вип-зоне ночного клуба, закинув ногу на ногу, и ленивым взглядом сканировала гостей. Вот изменщик: прижимает к груди девчонку в коротком платье и с ярким макияжем, а сам оглядывается по сторонам, не заметил ли кто. Вот охотница до лёгких денег: сидит у барной стойки ногу на ногу, как бы невзначай обнажив аккуратную, как фарфоровую, коленку и болтает соломкой в почти закончившемся коктейле. Вот любитель развратного отдыха: пересчитывает толстую пачку денег и глядит на девчонку, что вертится на пилоне. А она, в свою очередь, ненавидит их всех.

Место похоти, разврата, ненависти — здесь людьми правят звериные инстинкты, и породить такое место было способно лишь истинное чудовище.

Аглая в изнеможении откинулась на спинку дивана. Волны неонового света сменяли друг друга, до боли обжигая глаза. Биты музыки грохотали в ушах автоматной очередью. Наконец среди посетителей мелькнула фигура в небрежно распахнутом бордовом пиджаке и круглых чёрных очках в золочёной оправе, и Аглая демонстративно взглянула на часы.

— Опоздал, опять, — вздохнула она вполголоса и закатила глаза.

Давид легко поднялся по трём ступенькам к ней и пригладил растёрпанные чуть вьющиеся волосы.

— Прости, меня задержали.

Из-под горла коричневой водолазки виднелся мазок ярко-красной помады, но Аглая ничего не стала говорить, а только фыркнула и рывком поднялась.

— Идём. Нас ждут.

Аглая перепрыгнула через ступеньки и решительно направилась по длинному коридору, освещённому тревожным алым мерцанием: там располагались комнаты для особых развлечений особенных гостей, а в самом конце коридора — кабинет владельца этого заведения.

— А ты не хочешь обрисовать ситуацию? — едва поспевая за ней, спросил Давид.

— Если бы ты не опаздывал и не пропускал летучки, был бы в курсе, — отрезала Аглая.

Они зашли в приёмную, Давид приподнял очки. Он в них походил на слепого, но на самом деле его хрустальные, полупрозрачные глаза, поражённые осколком, видели гораздо больше, чем глаза обычного человека, и воздействовали на них. Одного взгляда Давида хватило, чтобы секретарша собрала все свои немногочисленные пожитки в маленькую красную сумочку и скрылась в красном мерцании коридора.

Только каблуки глухо застучали по ковру.

Давид снова надел очки. Аглая, оглянувшись через плечо, подмигнула ему, пусть её одобрение было ему без надобности, и без стука вошла в кабинет.

Владелец клуба — грузный, но ещё не толстый лысеющий мужчина — сидел в кожаном кресле, откинувшись на спинку стула и разговаривал с кем-то по телефону, договариваясь о крупной поставке девочек кому-то (Аглая успела подумать, что у этого «кого-то» тоже следовало бы поискать осколок), но стоило двери захлопнуться, положил трубку.

В воздух витали запахи табака и миндаля: на сейфе стоял диффузор, наверное, презентованный ему секретаршей по случаю какого-нибудь празднества. Но для Аглаи воздух пах металлом.

— Чем обязан? — сурово сдвинул брови владелец, но голос его предательски дрогнул.

Он знал, чем он обязан, он чувствовал то же, что и они: вибрацию в густеющем воздухе, вязкий запах металла, тонкий перезвон.

— Вы и сами знаете, чем, — располагающе улыбнулся Давид и задрал очки на лоб. — Не так ли?

Ещё на заре мира братья-создатели, искусные стеклодувы, соревнуясь в мастерстве, создали зеркала. У одного брата зеркало вышло кривым: всё, что ни было напротив него, обращалось в чудовищное. У другого брата зеркало вышло истинным: оно отражало суть всего, что окажется против него. Эти зеркала долго стояли друг против друга, но однажды в порыве ссоры братья разбили зеркала, и осколки огненным ливнем опрокинулись на землю, и поразили некоторых людей.

Страницы: 1 2 3

Асгерд бежала. Всю жизнь отец учил их с братьями держать бой — сжимать древко меча так, чтоб клинок продолжением руки становился — а Асгерд бежала. Юфтевые башмачки едва касались древесины; она беззвучно всхлипывала, напитавшаяся крови и ярости.

Асгерд сбегала, но не от боя. Предательски заколотый в собственной постели супруг не остался неотмщённым: убийца остался в той же спальне, пронзённый мечом своего конунга, рукой его жены, рядом с колыбелью их первенца.

Теперь Асгерд желала обмануть саму смерть. Бережно прижимая к груди крепко спящего, напоенного медовухой, ребёнка, она убегала прочь по длинным коридорам чертогов, где когда-то была счастлива, чтобы спастись. Их жизнь, расшитая на гобеленах, печально трепыхалась ей вослед.

Отец конунга Бёдвура пал в бою, защищая свои чертоги, свою семью, от рук собственных ярлов, волков, покусившихся на руку кормящую.

Его жене, гордой, воинственной вдове Брюнхильд, из викингов, названной по имени валькирии, удалось спастись из горящего чертога и найти приют в землях другого конунга, где она бесстрашным, властным, воинственным воспитала последнего выжившего, младшего сына Бёдвура, с материнским молоком поила его желанием мести и учила вернуться.

И Бёдвур вернулся, под руку с девой лесной: пришёл как конунг с мечом родовым и длинным — и разрушил до основания построенное предателями, завоевал чертог и уважение фралов. И на тинге, свидетелем которому был отец Асгерд, был провозглашён новым конунгом.

Лесная дева погибла внезапно — Асгерд сглотнула и резко налево, коснувшись швов-рубцов, проложивших погребальный костёр — осиротел чертог, осиротел Бёдвур. И тогда ему предложили Асгерд.

Их гобеленов было всего два: пышная свадьба и рождение первенца — окружённые благословением богов.

«Боги отвернулись от нас, отец, — бормотала Асгерд в макушку ребёнка, пока под ногами сменялись, крошились в спешке ступеньки, — за то, что мы совершили, чтобы я оказалась здесь…»

Чёрный ход зарос мхом и плющом. Асгерд в кровь разодрала пальцы, обломала ногти до мяса, навалилась плечом на тяжёлую дверь, и рухнула на колени в душную влажную летнюю ночь. Небо от дыма и крови разбухло и побагровело фурункулом. Из-за кустов вышла тонкая тень с длинным мечом.

Асгерд вскочила.

— Прошу, пощадите, — взмолилась она, пусть ей этого бы и не простили.

— Никто не причинит тебе вреда.

— Ингвар?

Имя сорвалось с губ, обжигая: старший сын Бёдвура и лесной девы, его без малого год считали сгинувшим в густых лесах среди диких зверей. Зов материнской крови оказался сильнее: он вырос, возмужал. Асгерд попятилась, слёзы застлали глаза. Спиной наткнувшись на стену, стонавшую от боли и криков, она медленно сползла на землю.

— Никто не причинит тебе вреда, — рыкнул Ингвар, и меч легко и звонко, как игла, вонзился в землю. — Ты жена моего отца, ты мать моей сестры. Я не позволю.

— Но как же…

— Ярлы поступили бесчестно. Ударили ночью. В спину. Хотели избавиться и от меня. Лес меня спас. И спасёт тебя, Асгерд. И вырастит Сольвейг.

— Ингвар…

Ингвар протянул ей ладонь. Не юноши — мужчины. Мозолистую, крепкую, с рубцом поперёк ладони.

 — Я помню, ты хорошо относилась ко мне, Асгерд, когда отец уходил, а мы оставались. Я помогу тебе, если ты пообещаешь помочь мне.

— Что ты задумал, Ингвар?

— Я вернусь. И приведу с собой войско. И возвращу всё то, что построил мой отец.

Качнув головой, Асгерд схватилась ладонью за лезвие меча и поднялась. Алая кровь затерялась на мутном подоле ночной сорочки. Расправив плечи, Асгерд вложила свою ладонь в ладонь Ингвара.

Перед ней стоял достойный сын своего отца, истинный воин, которому по силам обмануть смерть и покарать подлых предателей. Который сумеет не разрушить, но отвоевать созданное отцом.

Асгерд слишком долго жила волею богов и родителей.

Но сейчас ей давался шанс всё переломить, поэтому она без малейших колебаний прошептала:

— Клянусь.