Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, щёлк-щёлк — пальцы бездумно покачиваются на расхлябанной кнопке светильника, то освещая желтоватые страницы детектива, то растворяя их во мраке. Свет-тьма, свет-тьма, свет-тьма. Как метроном.

Яна лежит на скрипучем диване, закинув отёкшие после рабочего дня ноги на стенку, и читает сорок восьмую страницу вот уже сорок восьмой раз за последние двадцать щелчков. С кухни тоненько тянет гуляшом с приправой от «Магги». Вообще-то Яна её терпеть не может, но в квартире всё сильнее пахнет ветхостью и пылью — и возвращаться сюда не хочется.

Может быть, приходить — тоже?

Хлопья первого снега белыми пчёлами бьются в стекло, слепят и кружат город. Мутное стекло углового окна облизывает белый свет фар. Яна приподнимается на локтях. Нет, не он: слишком торопливо поскрипывают шины, и сигнализации — нет.

Яна читает сорок восьмую страницу уже сорок девятый раз.

В кране на кухне начинает капать вода — и звонко разбивается в металлической раковине. Яна зябко поджимает пальцы на ногах.

Во дворе паркуются — и отъезжают — машины. В квартире становится холодней. Желтоватые страницы детектива шуршат, как шаги за стеной. Кожу холодят крупные мурашки — Яна кутается плотнее в связанную матерью шаль.

Яна наконец-то доходит до пятидесятой страницы — и края терпения от бьющего по ушам звука капающей из крана воды, — когда завалившие окно снежинки ярко вспыхивают. И переливчато звякает новомодная сигнализация. Да кто её угонит — усмехается едко Яна — на такую тачку даже смотреть страшно: пасть порвут, моргалы выколют.

Яна поправляет уже изрядно примявшиеся кудри перед зеркалом в коридоре, бархатно мажет по губам фирменным красным — подруга знает, где хорошая косметика, — и тихо проворачивает замок. Мягкие шаги на лестнице, хлопнувшая где-то дверь (бабка с третьего будто случайно кинулась выносить мусор в слякоть), сквозняк по ногам — звонок, птичьей трелью разнёсшийся по квартире.

Яна открывает дверь и, подбоченившись, как бы между прочим, бросает:

— Знаешь, как отец мой говорил? Нежданный гость — хуже татарина.

— Надо же, моя мать говорила так про незваного, — дружелюбно скалит зубы Олег и смешно, почти по-собачьи, принюхивается. — Мне кажется, или когда гостей не ждут, в квартире пахнет иначе?

Яна смеётся, пропуская Олега в коридор и запирает дверь (внизу слышатся шаркающие торопливые шажки).

— Извини, сегодня без цветов, — расшаркиваясь на пушистом новеньком коврике, Олег из-за спины, как фокусник, достаёт микрообогреватель. — Держи — не мёрзни.

Яне хочется парировать удар звонко и колко, но от одного вида обогревателя в промёрзшей и просыревшей квартире становится теплее. Яна ставит обогреватель под зеркало — тяжёленький! — и мягко целует Олега в щёку. Он вешает чёрный кожаный плащ — у Яны висит такой же на покосившемся крючке — не отличишь! — рядом в шкаф и притягивает Яну за талию к себе.

Яна пачкает губы Олега красной помадой. А её ладонь с алым, но облупившимся, лаком скользит вниз по чёрной сырой рубашке к потёртости на боку, под ремни.

Уже заученными движениями указательного и среднего пальцев Яна расстёгивает кобуру, большим пальцем проверяет, чтобы пистолет стоял на предохранителе, и, крепко и плотно, до потных ладошек, обхватив рукоять, вытягивает пистолет из кобуры.

Холодный.

Он тихо ложится на полку рядом с новенькой меховой шапкой, и Олег, словно кто-то отпустил поводок, прижимает к себе Яну крепче и целует так, будто пьёт саму жизнь.

— Вот теперь добро пожаловать. Чувствуйте себя как дома.

Яна опьянело смеётся в губы Олега, переплетает пальцы рук и тянет в кухню, где всё ещё пахнет едой.

А в квартире — домом.