VIKTOROOK

Говоря о рассказе Е. И. Замятина «Дракон», рассказе в высшей степени метафоричном, рассказе-протесте, рассказе-шёпоте и рассказе-крике, написанном в 1918 году, когда пожар Октябрьской революции полыхал наиболее ярко, сжигая всё живое, трепетное, чуткое — интеллигентное, — невозможно не затронуть пространственно-временной континуум рассказа, тем более, что он очень тесно связан с историческим временем написания рассказа.

События рассказа, вне всякого сомнения, разворачиваются синхронно, или с незначительным опозданием, относительно исторического времени написания рассказа, подтверждением тому служат упоминание конкретного города — «Петербург горел и бредил», узнаваемые детали города «жёлтые и красные колонны, шпили и седые решётки», а также косвенное указание на время года. «Люто замороженный», «ледяное солнце» — данные эпитеты оказываются тематически объединены семой «холод», ассоциативно связывающейся в сознании людей с зимними месяцами (и иногда —  с ноябрем). Здесь следует вспомнить, что установление социалистической власти происходило в 1917 году в два этапа: Февральская и Октябрьская революции. Из которых последняя стала окончательной, решающей в крахе Российской Империи и возникновении нового государства.

У зимы как образа следует упомянуть также символическое толкование — использование зимы как основного событийного времени вызывает за собой цепочку ассоциаций, подразумевающих холод, душевный и физический, тревожное ожидание, тревогу — и так или иначе, приводит к мыслям или о застое, или о смерти.

С представлением о смерти связан и лейтмотив тумана, окутывающий весь рассказ. Уже в первом абзаце слова с корнем –туман– формируют особую картину мира — «туманного мира», в котором все говорят туманом и тонут в нём. Туман — это богатый метафоричный образ, к которому неоднократно обращались различные писатели и поэты. Корнями этот образ уходит в древность — в мифологию, когда сгущение тумана сулило беду. Неудивительно, ведь туман, как правило, ложился в лесах или на болотах, где и без него трудно было найти дорогу, а с ним – почти невозможно. Кроме того, туман способствует искажению восприятия пространства, в связи с чем стал считаться некоторой пограничной зоной. В тумане дороги переплетаются, и практически невозможно разделить реальность и вымысел, известное и неведомое, свет и тьму. В тумане одно кажется другим и наоборот — туман порождает искажения. Сам автор не стремится отходить от традиционного образа и поразить читателей новизной — напротив, он расширяет образ тумана, предавая ему большую зловещесть и глубину.

Туман в рассказе «Дракон» становится не пограничьем, а самим миром.

И если хронос в рассказе «Дракон» очерчен довольно скудно — лишь по событиям и отдельным деталям мы можем предположить, что перед нами события одной из революций — то топос как пространство представлен многослойно. В пределах одной географической точки, Петербурга, переплетаются, смешиваются, наслаиваются и противоборствуют два мира: туманный и земной.

Собственно, особенность взаимоотношений этих миров можно выявить уже из их первичных названий: туманный — т.е., окутанный дурманом, смутой, непроглядный, зловещий, невесомый; и земной — прозаичный, связанный с жизнью человека. Однако эти миры не статичны: переплетаясь в Петербурге, они слой за слоем разворачиваются перед читателем посредством новых и новых названий-эпитетов и указания на тех.

Мир туманный называется ещё миром «бредовым», где живут «драконо-люди». В ином случае мир, где обитают «драконо-люди», можно было бы назвать миром сказочным, миром потусторонним, но эпитет «бредовый», используемый автором, конкретизирует и значение эпитета «туманный» и особенный характер «драконо-людей». В описании драконов (или «драконо-людей») читатель традиционно ожидает увидеть существа в чешуе, дышащие пламенем, с когтистыми лапами, зоркими глазами — существ гордых и грозных. Однако здесь автор опрокидывает читательские ожидания: в драконе, который едет в трамвае в земном мире, нет ничего величественного и грозного.

И тем не менее, ужасающее всё-таки есть: у дракона нет плоти. Он весь соткан из тумана: «шинель болталась до полу», «рукава свисали», «носки сапог загибались кверху — пустые», «дыра в тумане: рот», «пустой картуз», «пустые сапоги», «пустая шинель», «два глаза — две щёлочки». Эта внутренняя пустота дракона, следующего повелению тумана — который в контексте исторических событий становится метафорой не просто заблуждений, но идеи, которая ведёт всех, — особенно подчёркивается в соприкосновении с миром земным. Когда дракон видит замёрзшего воробья, пустота наполняется, и читатель видит, как «из пустых рукавов — из глубины — выросли красные, драконьи лапы». Да, это всё ещё лапы, но они материальны, потому что дракон преисполняется сочувствием, заботой — чем-то простым и трогательным по отношению к птахе, чья крохотность и беззащитность подчёркивается большим количеством описательных слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами, а именно: «воробьеныш», «серенькое».

И это соприкосновение создания мира туманного и бредового и воробьеныша, обитающего явно в мире земном, — чудо в рассказе. С одной стороны, читатель здесь встречает маленький эпизод с чудесным воскрешением, притом даже возвращением к жизни, воробья, который, в свою очередь, символизирует жизнелюбие (можно сказать, что читатель наблюдает возвращение к жизни самой жизни). С другой стороны, ещё более чудесным событием можно посчитать проявление чего-то человеческого в драконе (примечательно, что он в течение всего рассказа называется «дракон», несмотря на то что принадлежит к «драконо-людям» — таким образом, перед читателем как будто бы один из тех, кто полностью потерял человеческую часть): наблюдает лапы-руки, красные, как будто обветренные или обваренные работой, видит глаза.

И глаза в этом событии становятся коридором из мира туманного, бредового, в котором вместе с героем-драконом существует рассказчик, в мир земной, который слой за слоем разворачивается и преобразуется. Если для описания мира туманного автор использует только два эпитета — «туманный» и «бредовый» — то для описания мира земного используются различные эпитеты, значимость и значительность которых растёт по мере движения сюжета.

Первоначально мир земной так и назывался миром земным, что можно толковать по-разному, но наиболее приемлемым и понятным, пожалуй, станет значение «наш мир» или «привычный человеку мир». Проникновение же драконо-людей в этот мир, их деятельность в нём превращает мир земной в «соскочивший, несущийся» — не просто нестабильный и динамичный мир, а мир, который движется бесконтрольно. Подобные определения нередко используются в отношении транспортных средств — поездов и трамваев — сошедших с рельс. И ввиду того, что события рассказа при всей многомирности разворачиваются в довольно камерном пространстве трамвая, можно предположить, что этот трамвай также является метафорой мира — частью, отображающей события целого. Использование такого образа подчёркивает губительность вмешательства «драконо-людей» из туманного мира в события и устройство мира земного, стабильного.

Однако соприкосновение дракона и воробьеныша являет новую грань земного мира: обеспокоившись судьбой воробьеныша, дракон открывает глаза и смотрит «в человечий мир». Здесь используется притяжательное прилагательное, толкуемое как мир, принадлежащий людям, и использование такого определения выполняет две роли: во-первых, подчёркивает, что этот мир не пуст, а населён, притом населён людьми, принадлежит им; а во-вторых, усиливает разрыв между миром туманным и миром земным на фоне истории дракона об убийстве интеллигента (принадлежащего земному миру, а значит — человека).

Финальным аккордом в описании мира земного становится эпитет «человеческий». Однако несмотря на то что это определение употреблено в последнем предложении, звучит оно отнюдь не с надеждой. Напротив, превращение дракона, попытавшегося поглядеть в человечий мир, обратно, в бесплотное пустое существо, порождает какое-то отчаяние. Так что последнее предложение рассказа звучит с отчаянием: «Скрежетал зубами и несся в неизвестное, вон из человеческого мира, трамвай» — в нём собраны все особенности представления мира, о которых было упомянуто выше. Здесь трамвай уже совершенно точно не конкретный трамвай, в котором едет к месту назначения дракон, а целый мир. К тому же, здесь появляется «неизвестное» как точка назначения, что по значению близко к эпитету «туманный» — это позволяет предполагать победу туманного мира над земным, который был человеческим. Однако нельзя назвать эту победу окончательной: в конце концов, трамвай движется по одним и тем же рельсам одним и тем же маршрутом…

Такое минорное завершение рассказа Е. И. Замятина «Дракон» вполне объяснимо в том числе и особенностями общественно-литературного состояния периода Октябрьской революции: общее потрясение, наблюдение за зверствами революции, стремительное изменение мира и катастрофическое отступление от привычного жизнеустройства, рождало ощущение, что Россия уже никогда не будет прежней, не оправится от потрясений, не вернётся к тому, чем была.

ИСТОЧНИКИ:

• Замятин, Е. И. Дракон / Е. И. Замятин. — URL: http://az.lib.ru/z/zamjatin_e_i/text_0088.shtml