Королевича принимают со всеми почестями: в тереме льются и мёд, и вино, и гусляры заигрывают самые весёлые песни, и матушка с сёстрами разодеты в лучшие наряды, расшитые сплошь речным жемчугом, коим и славился отцовский удел, а самые весёлые парни из дружины выплясывают в алых сапогах, так что пение половиц звучит даже у Раны в горнице.

Сими забавами да роскошествами батюшка ублажить королевича, прибывшего по поручению отца, владыки всех земель, чья столица вечно скрыта в горном тумане, где небеса с землёю встречаются, надеется, думает, сумеет вымолить у него дань меньшую, нежели другие уделы платят.

Токмо старания все его напрасны: всем известно, что королевич — из рода драконов, а они на сокровища падки. А жемчуг речной, что отцу умельцы со всего удела доставляют да обтёсывают, сияет ярче прочих драгоценных камней.

Ране известно это наверняка, ибо ничего, кроме жемчуга — и жемчужных облаков по утрам и а закате в клочке распахнутых ставен — не видела она больше. Даже нынче батюшка запретил ей на праздник выглядывать, даже краем глаза не позволил ей на королевича-дракона взглянуть.

Верно ли, что глаза у него желтее змеиных, а плащ чёрный — сложенные крылья, Ране теперь не узнать. Как не познать и многого, что известно всем прочим однажды станет.

Собственные пальцы кажутся Ране полупрозрачными в сгущающемся лунном сиянии, когда перебирают в шкатулке перлы. Позволив лучу света скользнуть сквозь пальцы потоком прохладным, что вода ключевая, которую ей умываться приносят, Рана берёт в руки иглу.

У Раны работа не доделана, а срок уж скор. Рана шьёт вот уже третий год, жемчужина к жемчужине пришивает узоры на белом кафтане.

Только вот не невестин кафтан шьёт себе Рана — саван погребальный.

Хворь подступает к ней обыкновенно ночами: когтистой рукой раздвигает рёбра, сжимает сердце, лишает чувств. Оттого отец не пускает её никуда, кроме горницы: боится, что захмелеет от воздуха свежего Рана, что оступится на влажной траве — и что хворь заберёт её прежде времени, что целители назначили.

А время уже близко.

Посему работает Рана с рассвету и после заката, покуда лучина горит, дабы пред богом речным, кому юных, прекрасных да смелых дев да молодцов отправляют в ладье, предстать в драгоценностях, дабы не служанкой стать в его чертогах, не кикиморой смешливой — новой супругой ему или его сыновьям стать.

То отцу неведомо, что когда догорают лучины и дом погружается в сон, Рана на носочках, как тать, выскальзывает за дверь. Двигается наощупь, что кошка, и ступать старается так же беззвучно, чтобы спуститься по лестницам вниз, к гульбищам и, обняв колонну липовую, изрезанную солнцеворотами, смотреть в бесконечно высокое тёмное небо и шёпотом считать звёзды, загорающиеся одна за другой над горами.

Звёзды похожи на маленькие сияющие жемчужины — и Рана предпочла бы в жизни новой вознестись к ним, нежели в руки речному богу отдаваться.

Этой ночью Рану застают врасплох. Она слышит скрип половиц, и внезапная слабость накрывает её от испуга: она даже мышкой юркнуть никуда не может, просто впивается ноготками в колонну и легонько сползает вниз. Из черноты, словно бы отделившись от неё, но будучи её частью, выходит юноша.

У него благородный профиль, заморский — думает Рана — нос не круглый, как у половины молодцев из дюжины отца, тонкий, с горбинкой; и глаза совсем не голубые — по-кошачьи желтоватые и узкие, словно бы в вечном прищуре. Он ступает тихо, но в шагах его — шелест крыльев и грохот камней.

Рана лишается дара речи: догадывается, кто перед ней.

Королевич-дракон, не иначе: потому он и сер, и мрачен, и кутается в этот сияющий плащ.

— Доброй ночи, — шепчет Рана, склоняясь в поясном поклоне.

Но силы оставляют её: она покачивается — и падает вперёд. Королевич далёк, но оказывается рядом и удерживает Рану в своих руках.

— Как твоё имя, красавица? — рокочет незнакомец, и в голосе его Ране слышится эхо и морозец далёких туманных гор.

— Рана.

— Рана… Рана… — он перекатывает её имя на языке, пока Рана, цепляясь за колонны, поднимается. — Рана? — Из его уст собственное имя звучит, как туманный рассвет. — Откуда же ты взялась такая, Рана?

Присаживаясь на край оградки, Рана стыдливо почёсывает большим пальцем пятку.

— Не бойся меня. Я всего лишь гость в этом доме. Кто ты? Служка? Девка сенная? Или…

— Дочь я, княжна, — выдыхает Рана и жмурится.

Вот сейчас, сейчас рассвирепеет королевич-дракон на обман, на лукавство, отцом устроенные во спасение Раны да себя. Однако королевич смеётся — и смех его совсем простой, человеческий.

— Отчего же я не видел тебя, княжна Рана, на празднике?

— Хворая я, — признаётся Рана, поднимая голову к небу, — с рождения жизнь моя со смертью единой нитью в кольцо переплелись и друг друга стирают. С рождения мне судьба предначертана невестою бога речного быть.

— Неужто сам бог речной просил руки твоей? — потешается королевич.

Это Ране неведомо. Зато ведомо, что дабы стать речному богу женой, нужно разодеться в такой саван, что любую невесту в уделе затмит. И покуда она рассказывает королевичу это — сама не знает, зачем; просто перед его взглядом янтарно-тёплым устоять невозможно, и словеса сами льются, что хмельные песни на пиршествах — он слушает внимательно, с усмешкой, барабаня кончиками пальцев по ограде.

— А чего же ты сама желаешь, Рана?

Рана пожимает плечами:

— Коли мне бы выбор дали, я бы жизнь выбрала. С батюшкой быть да с матушкой. Так, как батюшка, меня не любит никто, да и полюбит едва ли. Коли выбора нет, так умирать, но не невестою речного бога…

— А как?

Рана запрокидывает голову и молча смотрит на небо. На ослепительно сияющие точки — и ничего не говорит. Ни к чему королевичу знать, как страстно она желает неба коснуться. Соскользнув с ограждения, Рана прощается с королевичем — навсегда — и босая бежит в кровать, где остаток ночи мечется в полубреду и дышит запахами росы, луга и гор.

Просыпается Рана не от петухов и даже не от хвори: под окнами её горницы — неслыханное дело! на эту отец строго-настрого запретил захаживать — запрягают лошадей. Как была, в льняной рубашке, Рана на носочках подбегает к окну и приоткрывает ставенку.

Королевич навешивает на лошадь помощника, чёрную, что уголь, поклажу, два мешка со златом да перлами, и хлопает по крупу, отправляя прочь. Сам остаётся, расставив ноги в щегольских сапогах, напротив отца с матушкой, да сестёр.

— Вы знаете, зачем я явился и каков приказ моего отца.

— Да, ваше высочество. Мы выплатили вам, что должны были.

— И? – нетерпеливо тянет королевич, приподнимая бровь; на мгновение Ране кажется, что его взгляд коснулся её. — В указе отца было кое-что ещё.

— Ах, да! — будто бы спохватившись — но это для пущей искренности — отец взмахивает рукой, и молодцы из его дружины, подпоясанные расшитыми золотом кушаками выносят огромный ларец. — Все мои сокровища, лучшие перлы, здесь. Надеюсь, они станут жемчужиной вашей семейной коллекции.

Отец посмеивается, потирая ладони: он купец, не привык отдавать просто так. Королевич взмахом руки приказывает открыть ларец, запускает в него ладонь. Взмах — жемчуг брызгами росы оседает на траве.

— Врёшь. Не это твоё сокровище.

— Не понимаю, о чём вы.

— Сокровище, глупец, это то, что скрывают от посторонних глаз, то, что прячут в тёмном углу, что хранят в тайне, лелеют и любят. Жемчугом этим у тебя весь дом обсыпан. Он для тебя то же, что курам — пшено. Корм да и только.

— Что же, по-вашему, моё сокровище?

— По-моему? — королевич улыбается и запрокидывает голову, щурясь на предрассветное солнце, но Рана поклясться может, что чувствует его тёплый взгляд. — Сокровище — это то, что речному богу принадлежать не должно.

Отец бледнеет, мать — едва не лишается чувств. Сестры жмутся к её спине.

— Нет, — произносит отец, только в голосе нет той твёрдости, какой совершает он сделки да запрещает Ране выходить из горницы. — Что угодно, но только не Рана.

— Только Рана, — рычит королевич, — и больше ничего.

— Она больна, она не сможет, она обещана… Вы только испугаете её.

— Испугаю?

Королевич смеётся, и от смеха его Рана хмелеет в мгновение, набрасывает недошитый кафтан, выпрыгивает в сапожки мягкие и сбегает вниз, на крыльцо. Ни одна жемчужинка не покатывается под ногами Раны, когда она встаёт между отцом и королевичем, ни одна былинка не дрожит.

— Испугал ли я тебя, красавица?

— Ничуть, — качает головою Рана и оглядывается на отца с ободряющей улыбкой.

Он сейчас бледнее неё. Королевич подходит к ларцу, запускает туда ладонь, а вытягивает длинную жемчужную нить.

— Что же, Рана, помнится, давеча ты мечтала выбирать свою судьбу. Что ж, выбирай. Пойдёшь со мною? — Королевич посмеивается уголком губ, обнажая клыки белее жемчуга. Нить первым оборотом на шею ложиться. — Горя и бед знать не будешь. Целителей со всего королевства тебе соберём, — второй оборот вкруг шеи на кафтан ложится. — А кроме того, неба коснёшься, как грезила.

Третий ряд нити на шею ложится, и королевич отходит, руки за спину заложив.

— Ну так что же, Рана? Станешь моею?

Рана дрожащей рукой касается жемчужной нити, оборачивается на семью. Что-то бормочет отец, горестно рыдает мать, сёстры силятся сказать что-то — Рана не слышит: у неё в ушах шумят горные ручьи и эхо пещер, шумят невиданные леса и неспетые песни. Она вплотную подходит к королевичу и кладёт свои руки в его.

— Стану, стану твоей. Стану делать, что ни пожелаешь, коли сдержишь слово своё.

— Сдержу, Рана, сдержу, — ладонь королевича, холодная, шероховатая, бережно касается её щеки.

А после Рана видит, что слухи — ложь. Крылья у драконьи, перепончатые, могучие, у королевича прямо из спины вырастают, а следом он весь чешуёй чёрной, что тьма ночная, что дно речное, покрывается. И из хрупкого юноши в огромного змея обращается.

— Одумайся, дочь! Змей не даст тебе счастья, — ловит её руку отец.

— Будто бы с речным богом мне счастье было обещано!

Горячая, влажная рука у отца. Рана вырывает свою с пренебрежением и, подхватив подол кафтана да сорочки ночной, ловко, будто бы целую жизнь так делала, взбирается на спину королевича

.Пара мощных хлопков крылами — и Рана касается неба…

Когда заканчивают песни гусляры, когда от плясок устаёт пол, когда пустеет посуда, когда на скатерти, белой, сияющей, застывают масляные пятна, когда перестают литься медовуха, вино, хмельное пойло в кубки, бокалы, деревянные чаши, когда теряется солнце за горизонтом и чернота гуще тьмы Чернобожьей заливает небо, когда затихает веселье, когда нестройной походкой разбредаются гости, сетуя, что закончилось празднество — свадьба не заканчивается.

Не слышно пьяного смеха, не слышно поздравлений, не слышно пожеланий счастья — терем молчалив, только лишь соловей в кустах начинает свою трель, и в этом молчании оттого слышней, как надрывно скрипят ступени, словно бы вместе с Мораной оплакивая былую жизнь, под быстрыми шагами Даждьбога, возносящего её в опочивальню.

Их опочивальню.

Даждьбог держит её крепко и бережно — не уронит: она для него что белое пёрышко, зацепившееся за золочёную вышивку на красном кафтане, что лепесток яблони, случайно спланировавший на плечо. Невесомая, лёгкая — своя.

Едва касаясь плеча Даждьбожьего, Морана оглядывается. На стенах, расписанных, мастерами по дереву украшенных, всюду солнца — красные, яркие, жгучие. Всюду волки — хищные, прыткие, ловкие, — ведут охоту на колючие ростки тьмы. Даждьбог улыбается ей в усы, медовухой залитые, и бережнее подхватывает под коленями.

Напрасно.

Моране не быть принятой в тереме — она это чувствует, слышит. С самого сватовства ей известно, как быстро и беспричинно сгинула первая жена Даждьбога, почти такая же светлоокая, как сам солнцеликий воин, как любили её все, кто Даждьбогу прислуживал, и как невзлюбили, даже не зная, ту, что взлелеяла в себе тьму…

Переноси её через порог али переводи — не станет терем Даждьбожий ей домой, а она не станет здесь хозяйкой. Слишком жарко здесь, слишком душно, слишком светло.

Даждьбог едва толкает дверь в опочивальню. Тяжёлая, дубовая, она распахивается с грохотом, и запоздалая берегиня, случайно али нарочно исподлобья сверкнув ярко-зелёными глазами на Морану, зажигает последнюю свечу.

Их здесь великое множество, так что ночь превращается в день.

Даждьбог ни слова не говорит: он едва потрясывает золотистыми кудрями, и берегиня тут же исчезает прочь лёгким весенним ветерком, оставляя после себя лишь привкус озёрной тины. Дверь захлопывается тихо, но крепко, и Даждьбог наконец ставит Морану на пол.

Она поправляет рукава платья, тяжёлого множества золотистой вышивки и взглядов, что довелось ему вынести сегодня, и сквозь ресницы глядит на Даждьбога снизу вверх. Он широкоплеч, могуч, дороден — и глаза его сияют янтарём закатного солнца от восхищения.

Ему бы на Живу так смотреть, труженицу, покорную солнцу, родительской воле и рассудительности; на сестру её, у которой руки теплы, пальцы мозолисты, а на лице россыпь веснушек — солнечных брызг; на ту, кто даже имя Даждьбожье произносит с трепетом и придыханием.

Так по что же он на неё, Морану, так смотрит, когда у неё в животе страх сворачивается, какого она лишь во времена Скипер-Змеевы знавала, и по что же он Морану у мудрого отца её, выкупал, как диковинку какую-то, и по что же он перед ней на колени опускается и горячими, влажными поцелуями, что кольцами, одаривает тонкие бледные пальцы.

У Мораны дрожат ресницы, и в горле болезненно дребезжит, когда Даждьбог прижимает её ладонь к своей щеке и смотрит на неё с благоговением:

— Наконец свершилось начертанное, Морана. Отныне и навек мы муж с женою. Пойду я впереди, а ты за мною, заслоню тебя от любой невзгоды, от любой неприязни. Ни Чернобог, ни Скипер-Змей — ни кто-либо ещё, кто бы он ни был, не посмеет тронуть тебя.

Уголки губ подрагивают, не смеют приподняться в обманной усмешке. Ибо, может, Даждьбог и не лжёт и взаправду защитит её ото всех напастей, да только от главной, от самого себя, уже не защитил.

— Отчего ты молчишь, Морана? Али мучает тебя что?

— А что говорить теперь, Даждьбоже? — ведёт Морана плечом, но выпутать руку не может — сильна хватка Даждьбога, крепко его вожделение.

— И то верно, ни к чему словеса — за мужа с женою действия говорить должны, — выдыхает Даждьбог и поднимается.

Он заходит за спину, путается пальцами в волосах, в хитросплетении лент кокошника, а Морана смотрит в черноту деревянных срубов, в безумную пляску теней на стенах и старается не смотреть на кровать, которую ей отныне и вовек с нелюбимым делить придётся.

Грустно позвякивает хрусталь поднизи, когда Даждьбог снимает кокошник и откладывает его в сторону, на маленький стол. Туда же ложатся ленты — алые, жемчугом да золочёными нитями расшитые, подарок Даждьбожий, и волосы прохладой рассыпаются по спине.

Так хочется пропустить их сквозь пальцы, растрепать, рассмеяться от облегчения — Морана не двигается.

Даждьбог вновь оказывается пред ней, и возможности отвести глаза уже нет. И Морана смотрит. Смотрит на кудри его, растрепавшиеся, на раскрасневшиеся в волнении и жаре свечей щёки, на улыбку, несмелую, тонкую, и только дышит чаще и громче. Его ладонь, грубая от застарелых мозолей, едва касается щеки — Морана вздрагивает и отшатывается, как от пощёчины.

Прикосновения Даждьбога её раскалёнными углями жгут.

— Что ты… — хмурится он и снова касается ладонью щеки.

— Жжётся, — хрипит Морана.

Голос дрожит и срывается, а губы, кроме вина из Кощеевых рук ничего не испившие, не слушаются.

— Это тьма злится, Морана. Позволь мне избавить тебя от неё.

Он так искренне верит, что одним прикосновением может изничтожить то, что пытались и отец, и матушка, и сёстры, что Морана теряется и только хватает ртом воздух, чтобы не заплакать от боли.

— Ты цветок, Морана, — проникновенно рокочет Даждьбог, всё дальше ладонью скользя: уж и волосы сквозь пальцы пропускает. — У тебя кожа, что лепесток первоцвета. Нежная, белая. У тебя глаза, что озёра глубокие, а волосы, что сама ночь.

Он выдыхает и вдруг рывком прижимает её к себе.

Губы к губам.

У Мораны руки сжимаются в кулаки, а Даждьбог выцеловывает её жадно, страстно, жгуче — это не соприкосновение губами вскользь на радость гостям — это жажда, это жадность, это вожделение. Это жар, пронзающий Морану насквозь, бросающий её в дрожь, в трепет, лишающий опоры под ногами. Она пошатывается, и Даждьбог отстраняется.

Глаза его сверкают не янтарём — чистым пламенем ярче свечей.

— Твои губы, словно маков цвет, алые, нежные, пьянящие… Не могу напиться ими… — выдыхает он срывающимся голосом, в котором пляшет полубезумный, восторженный смех.

Морана отвечает ему таким же смешком.

— Так пей. Пей! Пей до дна, Даждьбоже, как желал! — смеётся она и срывает с себя рукав.

Ткань, тяжёлая, неподатливая, рвётся, как старая ветошь. С громким треском расползается она, обнажая плечо. Морана тянется руками за спину, и дрожащие пальцы неловко, с трудом, но одна за другой расстёгивают пуговицы.

Морана срывает одеяние свадебное с себя прежде, чем Даждьбог понимает, что произошло.

Перешагнув через тяжёлое одеяние она замирает перед ним в одном исподнем — полупрозрачном, как вечерний ветер, как предрассветный туман — и сжимает руки в кулаки.

Сердце — пусть и говорят, что оно навек заледенело — бьётся гулко и шумит в ушах. А Даждьбог, туго сглотнув, потирает бороду.

— Ну и что же ты медлишь, Даждьбоже? — хрипит Морана, слова прилипают к нёбу, но она проталкивает их сквозь зубы, сквозь слёзы, жгуче свербящие под веками с приговора отца. — Ты ведь мечтал володеть мною — давай, володей! Не робей!

И Даждьбог не робеет. В мгновение ока он скидывает с себя наряд свадебный и толкает её на кровать, на белые простыни, мягкие, прохладные, расшитые оберегами красными по краям. Морана приподнимается на локтях и пытается отползти подальше.

Прочь от жгучего жара, от вожделения Даждьбожьего — но некуда бежать, некуда скрыться.

Всё уже решено за неё. Такова нить её судьбы, таков путь: беги не беги, скрывайся не скрывайся — а быть ей женой Даждьбогу, делить ей с ним ложе, задыхаться от поцелуев его жадных, пылких, горячих.

Когда сорочка, легче воздуха, соскальзывает с её тела и теряется в складках простыни, когда Даждьбог горячими ладонями очерчивает контуры её тела, как своего, Морана безвольно откидывается на подушки и прикрывает глаза.

Ей хочется думать о Дремучем лесе, где тесно растущие деревья бросают густую прохладную тень, способную излечить ожоги поцелуев, расцветающие на шее, на обнажённом плече, под ключицей, меж грудей, на запястьях, под рёбрами. Хочется думать о тереме на краю этого леса, о своём тереме, куда ей дозволили возвращаться каждую зиму — о своём уголке, где не будет тяжёлого дыхания Даждьбога, липкого жара его тела, его восторженного шёпота.

Хочется думать об улыбке посланца Чернобожьего, обещающего увести её хитрыми плетёными тропами да в Навь…

Но Морана не может.

Ей остаётся лишь тлеть от прикосновений, невесомых, но болезненных, от поцелуев, жадных, но испепеляющих.

Даждьбог нежен — и Морана почти не чувствует, как сгорает внутри, почти не боится. Даждьбог лелеет её, как цветок редчайший, дивной красоты, чтобы он цвёл, благоухал и рос. Словно и не ведает, что в неволе цветок не растёт и что сорванному остаётся лишь умирать.

Даждьбог сам не ведает, что уничтожает её, обрывает лепесток за лепестком у редкого цветка, поочерёдно лишая свободы воли, права выбора, дома, любви, намереваясь лишить и тьмы…

И когда Даждьбог, утомлённый, жаркий, целует её спешно меж грудей и падает рядом, проваливаясь в богатырский сон, Морана, стыдливо натянув сорочку, присаживается на краю кровати и взмахом гасит свечи.

Бьётся, бурлит, расползается под кожей мрачная холодная сила, притихшая, испуганная, но отнюдь не изгнанная пылом и жаром Даждьбожьих касаний, Морана с облегчением выдыхает.

К окнам льнёт непроглядная тьма.

И её не выжечь, не вытравить, не потеснить.

В том, что их план, надежный, разумеется, как швейцарские часы, провалится, Варя нисколечки не сомневалась. Но предпочла благоразумно молчать, из-за плеча Фила подглядывая за тем, как Зимин выпрашивает у Янины Сергеевны ключи. 

— И чего вы от меня хотите?

Янина Сергеевна с шорохом подгребла к себе стопку листов с контрольными и, сложив на них руки, окинула их квартет холодно-измотанным взглядом снизу вверх так, что Варя предпочла спрятаться за спину Фила.

В конце концов, это была не её идея. Она согласилась принять участие в этой авантюре, только чтобы Виктор думал, что она простила и забыла ему тот комментарий про Артёма. К тому же, Варя нехотя, но признавала, что, могла переборщить, обозвав Виктора плохим братом: ему просто не повезло с сестрой. 

— Мы не считаем возможным оставаться в этой токсичной среде, Янина Сергеевна, будучи друзьми Родионова, — пафосно выразил не своё, а скорее Варино мнение Виктор. — Мы можем дождаться конца урока в учительской? При условии, конечно, что мы никому не помешаем.

Врал Зимин талантливо — иначе и не мог, иначе не сумел бы балансировать где-то между гаражным гопником и сыном маминой подруги, отличником, так изящно и органично, как не удавалось никому из их пародии на бригаду. Фил из раза в раз перегибал или в сторону галантности, или в сторону быдлячества, а Артём… 

Артём просто был дипломатом. 

От мыслей об Артёме опять зашевелилось противное, щемящее чувство, Варя почесала нос.

— Очень интересно, Виктор… — Янина Сергеевна рассеянно разгладила последний сданный лист: Игорёши Соколова, судя по кривому почерку и правильным ответам. — Вам ещё два урока учиться вместе. И как же вы выдержите?

— Нам просто перерыв нужен. А так мы крепкие, Янина Сергеевна, справимся.

— Не сомневаюсь, Шаховской. Тебя на прочность как только и кто только не проверял… Но я хочу услышать правду. Виктор?..

Виктор запустил пятерню в волосы. Маша беспомощно глянула на класс. Варя безразлично пожала плечами: да, за ними теперь следили все, даже отложили в сторону телефоны и недоделанные домашки — живое шоу всегда дороже. Янина Сергеевна тоже посмотрела на класс и вдруг попросила:

— Ребята! А ну-ка… Пошумите!

Варя фыркнула: эта просьба сработала бы ещё в седьмом классе — не в одиннадцатом, когда каждый уже не просто глядит в Наполеоны, а совершенно беззастенчиво считает себя таковым. 

— Янина Сергеевна, вы за кого нас держите? — ожидаемо возмутился было Игорёша, но за его спиной переглянулись и вдруг зашуршали на весь класс Вера с Алисой.

Их шипение прокатилось волной, накрывая с головой всех, в том числе Варю, так что даже она не смогла различить, о чем там так самозабвенно вещал Зимин, что аж тонкие брови Янины Сергеевны поднимались всё выше и выше. Когда Виктор выпрямился, она махнула рукой — и класс стил. 

— Зимин… — покачала головой Янина Сергеевна. — Ты какой-то неправильный отличник.

— Правильных людей не бывает! — самодовольно парировал Зимин.

Что-то бряцнуло у него в руках. Потом их с Машкой не то приобняли, не то вытолкали вон из кабинета — Варя не поняла. Просто поддалась. По инерции. Схватилась за руку Фила (или это он схватил её за руку?) и вместе с ним, споткнувшись, вывалилась через порог.

Дверь кабинета с грохотом захлопнулась, и сияющий торжеством Виктор поднял руку. На среднем пальце болталось железное колечко связки ключей Янины с брелоком-белочкой. Варя приподняла брови: прямо-таки доктор Мориарти. Фил дружелюбно ткнул Виктора кулаком в плечо. Машка чмокнула парня в щёку и подтолкнула всех к лестнице на первый этаж. Ладошки начали потеть. Варя вырвала руку из ладони Фил и резко остановилась:

— Погоди-ите! Может, нормально объясните, в чём план?

— Ты согласилась, но не поняла? — Виктор на секунду задрал очки на лоб, но тут же вернул их на место. — Я думал, только Фил сначала вписывается, потом думает.

Фил гоготнул, Варя пихнула его локтем в плечо. Виктор оглядел их исподлобья, раздражённо встряхнул запястьем и, глядя на циферблат, буркнул:

— Пошли уже. По пути расскажем. У нас пять минут.

Варя смиренно пожала плечами. Ноги вразнобой застучали по лестнице вниз. По пути Маша ещё раз, медленно, старательно расставляя акценты, как их русичка, когда репетировала с ними изложение к ОГЭ, объяснила зародившийся у них с Виктором план: посмотреть записи с камер видеонаблюдения. В первую очередь, конечно, на вахте, тем более, что вахтёр — очень старый дедок — аккурат за пять минут до звонка с урока выходил покурить: привычка у него такая. На перемене себе такую вольность позволить не мог. Откуда Машка с Виктором об этом узнали, история умалчивала. 

— Если не получится — сунемся в учительскую, — притормозив на лестничном пролёте, уверенно заявил Виктор и осторожно поглядел на первый этаж. 

— И вы вот так прямо об этом Нинке заявили? — выпалил Фил.

Варя рефлекторно ущипнула его за руку и укоризненно качнула головой. Она уже устала приучать всех вокруг хотя бы в школе притворяться уважающими учителей и называть их по имени-отчеству: кто знает, откуда им потом прилетит бумерангом. На последнем году жизни в школе отношения хотелось портить меньше всего. Фил айкнул, потёр локоть и проворчал:

— Подумаешь, воспита-ательница. 

— Милые бранятся, только тешатся, — ни с того ни с сего хихикнула Машка и подпихнула плечом Виктора: — Ну чего ты застыл? Идём.

Виктор решительно двинулся вниз. За ним поспешила Машка, цокая небольшими каблуками, через ступеньку поскакал Фил, Варя спустилась последней.

— Не, ну вы молодцы, конечно. План рабочий, — едко заметил Фил, когда они сгрудились у стола вахтёра. И вправду пустого. — За исключением пары “если”. Если камеры вообще работают, если они не просмотровые, а пишущие, если это не муляжи.

— И если нас никто не спалит, — вставила Варя, поочерёдно глянув на три двери: в столовку, спортзал и на улицу.

Машка недовольно сморщила нос:

—  Откуда только вы такие умные, а?

Со странным смешением неловкости и самодовольства Фил сунул руки в карманы брюк и чуть расставил ноги в стороны: 

— У меня у отца вообще-то… Сеть магазинов техники.

— А мне всё ещё непонятно, что и зачем вы говорили Янине Сергеевне.

— Всё как есть и сказали. Она ж тоже… Не в восторге, мягко говоря. И геморра Артём ей подкинул, — глянув на Варю, Виктор осёкся и торопливо забормотал: — Мы просто думали в учительскую, если не выгорит, туда записи с камер тоже пишутся. 

— Ты уверен, что они пишущие? — нахмурился Фил.

— На все сто!

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9