Подниматься по винтовой каменной лестнице — чудаковатому отзвуку древних эпох, запечатанному в зеркальном пластике небоскрёба — оказалось гораздо тяжелее, чем себе представляла Ровена. Вычищенные высокие ступеньки сменялись под тяжёлыми подошвами берцев исключительно медленно, а с каждым поворотом воздух как будто становился всё более вязким и горьким. Глубокий вдох отдался тянущей болью под лопаткой. Прикрыв глаза, Ровена сдавленно охнула и навалилась на стену плечом. В сознании запоздало стукнула мысль, что надо было всё-таки сперва заглянуть к себе, переодеться, вымыться, выпить хотя бы стакан воды и переклеить, в конце концов, пластыри на испещрённых ссадинами и кислотными ожогами руках. Или хотя бы узнать, не восстановили ли лифт за полторы недели её отсутствия.
Ровена с кислой усмешкой покачала головой: бесстыже лгала сама себе! Если бы она хоть на миг заглянула в свой номер, то едва ли сумела бы встать с кровати — даже после совещания «инквизиторов» она едва-едва сумела подняться со стула под колючими взглядами напряжённых коллег. Да и от лифта — при всём его комфорте — отказалась бы: после бесполезно громкого совещания так хотелось урвать хотя бы клочок тишины и побыть наедине с собственными мыслями. А это можно было сделать только здесь, на западной чёрной лестнице.
Ровена выдохнула и распахнула глаза. Сквозь исполосованные грязными разводами дождя прозрачные стены виднелся Скайхолд — рабочий городок, паутинкой расползшийся на этом плато, равноудалённом от Орлея и Ферелдена. Он не переставал жить ни на мгновение: в сгущающихся сумерках маленькие чёрные фигурки носились, взмахивая халатами или волоча за собой опечатанные бронированные ящики, от одного здания к другому. А в тех медленно, но верно вспыхивали окна. Краски неба темнели, насыщались мрачной синевой. Кто-то из дежурных решил включить свет. С тихим потрескиванием продолговатые лампы вдоль перил замерцали белым.
Ровена ускорила шаг. Оставалась последняя сотня ступенек.
Практически доползая до последнего этажа, Ровена с удивлением размышляла, почему, живя в филиале НИИ «Мониторинг генетических аномалий» (в простонародье наречённом Кругом Магов), с лёгкостью носилась по поручениям куратора с первого этажа на последний по лестницам, напрочь игнорируя лифты, а здесь с ног валилась, преодолев жалкий десяток этажей от Зала совещаний. Нога едва не зацепилась за последнюю ступеньку, напоминая, что в НИИ, в сущности, беготня по этажам была единственной её физической нагрузкой, и она не стаптывала стопы в кровь в жёстких берцах, и не падала в ледяную воду, сражённая пулей в спину.
Застыв перед дверью на этаж, Ровена первым делом поправила форменную куртку с покривившимися погонами, перевязала просоленные морским воздухом волосы в приличный хвостик и только потом приложила пластиковую карту к кодовому замку. Он дружелюбно подмигнул зелёным, и дверь беззвучно отъехала в сторону.
Здесь всегда было немноголюдно: пара немногословных караульных да изредка личная секретарша командора «Инквизиции». Караульные буднично отдали ей честь, Ровена так же буднично козырнула им в ответ и запоздало содрогнулась от зябкого ощущения неправильности этого жеста. Молча прошествовала по мрачному молчаливому коридору к единственной двери с помигивающим оранжевым огоньком, на ходу нашаривая в карманах вторую ключ-карту.
Каллен дал её месяц назад, объявив о попытке соскочить с лириума, чтобы Ровена изредка приглядывала за его состоянием и помогала не сойти с ума. «Изредка» незаметно перетекло в «постоянно» и рассыпалось сотней разнообразных грязных слушков меж стажёрами «Инквизиции». Апартаменты Каллена стали роднее своих.
С тихим щелчком Ровена прикрыла за собой бронированную дверь и замерла. Комнаты окутала мгла. Только из спальни на исцарапанный паркет стелился желтоватый дробный свет, отдалённо напоминавший шум на фото. Стены насквозь пропитались сигаретной горечью. Едкая дрянь на основе канавариса — Каллен пристрастился к ней после последней лириумной ломки, говорил, приглушает боль.
Привыкнув к мраку, Ровена вслепую ступила на обувной коврик и подрагивающими пальцами принялась стягивать ботинки. Излюбленная замысловатая шнуровка сейчас только мешала: вспарывала только зажившие ссадины и по новой зажигала капли ожогов. Шипя проклятия сквозь зубы, она всё же небрежно скинула их и беззвучно прошествовала в спальню.
Каллен сидел за рабочим столом напротив кровати под светом старой настольной лампы, окутанный сизым дымком. Сигарета медленно тлела меж его пальцев. Никогда не захлопываемая крышка ноутбука сейчас была опущена, бумажные отчёты стопками строились на полу, а перед Калленом развернулось побоище — шахматная доска. Потерев лоб и затянувшись, он с глухим стуком переставил чёрную пешку и легко крутанул доску.
Ровена деликатно постучала согнутой костяшкой по свежеоблицованному косяку и приподняла краешек губ в приветственной улыбке.
— Я вернулась.
Каллен бросил на неё быстрый взгляд и чуть ли не подпрыгнул на месте — так резво вскочил на ноги.
— Уже?
— А ты не рад? — Ровена скользнула в комнату, на ходу расстёгивая душную тяжёлую форменную куртку.
— Да… Нет. Вот блин, — обречённо покачал головой он, сжимая переносицу. Выдохнул: — Я ждал тебя.
— Правда? — едва различимо спросила она, заламывая пальцы.
Каллен коротко кивнул и, сделав затяжку, торопливо затушил сигарету в пепельнице. С губ сорвался нелепый смущённый смешок, тут же отдавшийся холодным ознобом. Осторожно раздвинув ногой стопки бумаг, Каллен поправил коммутатор с разбитым экраном на краю стола и шагнул к Ровене. Обняв себя за плечи, она инстинктивно отступила на пару шагов. Под пальцами согнулась надорванная эмблема «Инквизиции» — надо бы спуститься в ателье, сдать куртку на починку.
Щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, щёлк-щёлк — пальцы бездумно покачиваются на расхлябанной кнопке светильника, то освещая желтоватые страницы детектива, то растворяя их во мраке. Свет-тьма, свет-тьма, свет-тьма. Как метроном.
Яна лежит на скрипучем диване, закинув отёкшие после рабочего дня ноги на стенку, и читает сорок восьмую страницу вот уже сорок восьмой раз за последние двадцать щелчков. С кухни тоненько тянет гуляшом с приправой от «Магги». Вообще-то Яна её терпеть не может, но в квартире всё сильнее пахнет ветхостью и пылью — и возвращаться сюда не хочется.
Может быть, приходить — тоже?
Хлопья первого снега белыми пчёлами бьются в стекло, слепят и кружат город. Мутное стекло углового окна облизывает белый свет фар. Яна приподнимается на локтях. Нет, не он: слишком торопливо поскрипывают шины, и сигнализации — нет.
Яна читает сорок восьмую страницу уже сорок девятый раз.
В кране на кухне начинает капать вода — и звонко разбивается в металлической раковине. Яна зябко поджимает пальцы на ногах.
Во дворе паркуются — и отъезжают — машины. В квартире становится холодней. Желтоватые страницы детектива шуршат, как шаги за стеной. Кожу холодят крупные мурашки — Яна кутается плотнее в связанную матерью шаль.
Яна наконец-то доходит до пятидесятой страницы — и края терпения от бьющего по ушам звука капающей из крана воды, — когда завалившие окно снежинки ярко вспыхивают. И переливчато звякает новомодная сигнализация. Да кто её угонит — усмехается едко Яна — на такую тачку даже смотреть страшно: пасть порвут, моргалы выколют.
Яна поправляет уже изрядно примявшиеся кудри перед зеркалом в коридоре, бархатно мажет по губам фирменным красным — подруга знает, где хорошая косметика, — и тихо проворачивает замок. Мягкие шаги на лестнице, хлопнувшая где-то дверь (бабка с третьего будто случайно кинулась выносить мусор в слякоть), сквозняк по ногам — звонок, птичьей трелью разнёсшийся по квартире.
Яна открывает дверь и, подбоченившись, как бы между прочим, бросает:
— Знаешь, как отец мой говорил? Нежданный гость — хуже татарина.
— Надо же, моя мать говорила так про незваного, — дружелюбно скалит зубы Олег и смешно, почти по-собачьи, принюхивается. — Мне кажется, или когда гостей не ждут, в квартире пахнет иначе?
Яна смеётся, пропуская Олега в коридор и запирает дверь (внизу слышатся шаркающие торопливые шажки).
— Извини, сегодня без цветов, — расшаркиваясь на пушистом новеньком коврике, Олег из-за спины, как фокусник, достаёт микрообогреватель. — Держи — не мёрзни.
Яне хочется парировать удар звонко и колко, но от одного вида обогревателя в промёрзшей и просыревшей квартире становится теплее. Яна ставит обогреватель под зеркало — тяжёленький! — и мягко целует Олега в щёку. Он вешает чёрный кожаный плащ — у Яны висит такой же на покосившемся крючке — не отличишь! — рядом в шкаф и притягивает Яну за талию к себе.
Яна пачкает губы Олега красной помадой. А её ладонь с алым, но облупившимся, лаком скользит вниз по чёрной сырой рубашке к потёртости на боку, под ремни.
Уже заученными движениями указательного и среднего пальцев Яна расстёгивает кобуру, большим пальцем проверяет, чтобы пистолет стоял на предохранителе, и, крепко и плотно, до потных ладошек, обхватив рукоять, вытягивает пистолет из кобуры.
Холодный.
Он тихо ложится на полку рядом с новенькой меховой шапкой, и Олег, словно кто-то отпустил поводок, прижимает к себе Яну крепче и целует так, будто пьёт саму жизнь.
— Вот теперь добро пожаловать. Чувствуйте себя как дома.
Яна опьянело смеётся в губы Олега, переплетает пальцы рук и тянет в кухню, где всё ещё пахнет едой.
Из Денерима выехали, едва начало светать. Гнедые кони, здоровые, крепкие, сытые, пока вышагивали по-королевски размеренно, и цоканье их новеньких подков звонко взрывало тишину сонных, влажных после густой августовской ночи улиц. Их провожали. Не высыпали на улицы, не кричали пожелания удачи, не тянули руки в благоговейной попытке коснуться — нет: тихо, осторожно выглядывали меж замызганных окон, отдёрнув занавески, где те были, и лёгкими взмахами посылали им в спины знамения Андрасте, одними губами просили благословения Стражам у своих богов.
Когда за спиной с дребезжанием опустилась решётка, отделявшая эльфинаж от города, Мириам легонько шлёпнула коня пятками по бокам, чтобы нагнать Алистера. Конь фыркнул, дёрнулся, но шаг всё-таки прибавил и скоро поравнялся с конём Алистера. Руки вцепились в поводья до судороги.
— Может, зря мы так уезжаем? Спозаранку, толком ни с кем не простившись? Одни? — пробормотал Алистер, вглядываясь в алую полоску зарождающейся зари. — Мне кажется, лучше было бы отправиться всем вместе, как раньше. Да и… Не торопимся ли мы? Как думаешь?
— Опаздываем, — покачала головой Мириам. — Мне тоже жаль прощаться со всеми, но у нас нет времени ждать, пока они оправятся и соберутся в путь. Пусть лучше подтянутся с пожитками позже. Ты ведь слышал Риордана: он чувствует, что Архидемон близко.
— Но он ведь может и ошибаться.
Мириам пожала плечами.
— Не знаю. Не зря же он отправился на разведку, едва оправившись. Думаю, когда мы прибудем в Редклиф, то всё узнаем наверняка. К тому же… — Она оглянулась через плечо и мотнула головой, соглашаясь с собственными мыслями. — Как раньше всё равно не получилось бы. За нашими спинами уже не одна армия. Им не поместиться в пяти потрёпанных палатках в лесу.
— Нам и вчетвером там было тесновато, — хохотнул Алистер, — помнишь, тогда, на болотах?
Такое не забывалось. Кое-как пытаясь ужиться — или даже выжить! — по пути в Лотеринг, Морриган и Алистер однажды едва не подрались за место у котелка: боялись, что перетравят друг друга. После этого Мириам осталась голодной и была вынуждена учиться готовить похлёбки, Морриган демонстративно разбила свою палатку в трёх десятках футов от палатки Алистера, тот, в свою очередь, несколько ночей подряд стоически пытался притворяться не спящим, и только Клевер, глухо рыча, исправно приносил из лесу кроликов.
Тогда Мириам поскрипывала зубами, с отвращением разделывая изрядно пожёванные хиленькие кроличьи тушки, и каждый раз думала, что готовит похлёбку только для себя (но всё-таки сдавалась и кормила всех), а сейчас вспомнила — и рассмеялась, и болезненное напряжение в руках отступило, и тревожное ожидание грядущего дня уступило место спокойствию.
— Но хотя бы Клевера мы могли взять с собой!
Алистер выдохнул это с какой-то воистину ферелденской тоской, так что Мириам не сумела сдержать умилительного смешка. Эти двое так сильно привязались друг к другу, так сроднились, что можно было подумать, будто бы Алистера вправду воспитали благородные псы. Даже сейчас он, лохматый, щурившийся на светлеющие небеса и хитро поглядывавший на Мириам, был удивительно похож на разыгравшегося Клевера. Разве что кончиком хвоста не вилял и не пыхтел, как медвежонок. Почувствовав, что щёки медленно наливаются жаром, Мириам мотнула головой и поспешила объясниться:
— Я беспокоюсь, что псарь может его случайно записать в боевых мабари эрла. А Клевер мне будет нужен рядом. Там. Где мы встретимся с Архидемоном. Мы пришли сюда вместе. И закончить… Тоже должны вместе.
— Ну вот! А день так хорошо начинался! — разочарованно протянул Алистер.
Мириам фыркнула сквозь зубы и ловчее перехватила поводья. Неправда. У них ничего и никогда не начиналось хорошо. Просто не могло хоть что-то начинаться хорошо, когда со всех сторон на них смрадом дышали Порождения тьмы, отравляя воздух, воду и землю; когда в их крови тёк жгучий яд, прочная нить, навек привязывающая их к тем, с кем они должны бороться; когда каждый новый шаг был шагом в пропасть, и твердь под ногами возникала в последний момент.
А однажды ведь могла и не возникнуть!
Эта леденящая кровь мысль впиталась в Мириам вместе со скверной и запахом дорожной пыли, и не оставляла ни на секунду.
Даже сейчас, кругом объезжая рыночную площадь, пустую, усыпанную яблочными шкурками и бурыми пятнами — следами многочисленных разногласий, она как будто прощалась… Скользила взглядом по свёрнутым лоткам — и вспоминала, какие вкусные были яблоки у мальчишки; улыбалась в закрытые окна лавок — и пальцы скользили по рукояти остро заточенного меча, по выпрямленному сверкающему нагруднику; смотрела в чёрные щели хитроумных замков — и отмычки Зеврана так соблазнительно бряцали в сумке.
Содрогнувшись от собственных мыслей, Мириам невольно поторопила коня.
Но долго гнать его не смогла — резко натянула поводья перед поворотом, и конь, уже почувствовавший близкую свободу, недовольно затоптался на месте, выбивая искры из мостовой. Алистер круто развернул своего коня:
У них была и ВДНХ, и Ботанический сад, и Патриаршие пруды — без Аннушки и Воланда, к сожалению. Однако и без безвкусно разодетых мажориков, обвешанных лейблами, как новогодняя елка, словно за из мерцанием можно было скрыть их тупость, к счастью.
А ещё были Арбат и метро, шоу-румы, торговые центры, сувенирки, магнитики, были музеи, были кофейни и ресторанчики — и была мостовая: каменная дорога, по которой, как в сказке, цокали каблучки. Правда, туфли были не серебряными — обыкновенными, чёрными, а камни под ними были не жёлтыми — серо-буро малиновыми. Но Алика, возвращаясь с последнего московского ужина в новеньком красном платье-футляре, которое перехватила со скидкой в массмаркете всего за две тысячи, под руку с Ильёй чувствовала себя, если не волшебницей Стеллой, то девочкой Элли уж точно.
Притом Элли, вернувшейся в Изумрудный город — счастливой и спокойной.
Москва встретила их недружелюбно и даже грубовато: у Алики до сих пор ныла икра от того, с каким удовольствием кто-то пытался вытолкнуть её из самолёта огромным чемоданом, а того вредного дедка на вахте МГУ она и вовсе запомнила на всю жизнь. Зато провожала Москва их тёплыми круглыми огоньками, покачивающимися над головой, и музыкой, от которой в груди знакомо встрепенулось и вспорхнуло, оседая на щеках лёгким жжением, тепло.
Алика сбавила шаг и посмотрела на Илью, а он обернулся к ней. Они давно научились понимать друг друга без слов: угадывать мысли и чувства. И в глазах Ильи, тёмных в мерцании вечера, сверкнуло узнавание, а редкие веснушки — даже Илья не верил, что они у него были! — вспыхнули красными кляксами.
— Это же…
— Да, — выдохнула Алика.
— Капец… — взъерошил волосы Илья.
Как же это было давно!
Они остановились за спинами, полумесяцем выстроившимися перед уличными музыкантами. Парень пел почти без характерного русского рычащего акцента, а рыжая девушка чуть позади очень самозабвенно пощипывала длинными ногтями гитарные струны.
Они танцевали под неё за кулисами, отложив микрофоны на колонки и побросав планшетки со сценарием Последнего звонка, танцевали, двигаясь так, как им хочется, на маленьком квадрате сцены, скрытом за тяжёлой пыльной портьерой, и абсолютно точно чувствовали друг друга и видели друг друга, пока одноклассники в актовом зале под сценой совершали отточенные до уныния движения и думали только о них.
Эд Ширан. «Perfect». В одиннадцатом классе эта песня казалась банальной и безвкусной, потому что вот уже два года звучала на Последних звонках в России и на Выпускных за рубежом. Но сейчас — Алика с улыбкой глянула на Илью и пощекотала кончиками пальцев его запястье — сейчас от неё болезненно защемило под сердцем, сейчас она звала за собой…
И Алика не могла предположить, что Илья вдруг поддастся. Он коротко сжал пальцы Алики и с лукавой усмешкой кивнул на солиста:
— Потанцуем?
Алика мотнула головой, но ноги сами подступили к Илье вплотную. Каблуки рассеянно застучали по мостовой. Алика туго сглотнула, кожей ощущая горячие взгляды, ядовитыми иглами впившиеся в голые ноги, в обнажённую шею. Илья не дал ей оглядеться: он бережно погладил её по щеке, крепко сжал пальцы и скользнул назад.
Ему было всё равно, что она в джинсовке на коктейльное платье без блёсток и изысков, ему было всё равно, что у неё смазался макияж, о котором Алика думала с последней витрины, ему было всё равно, что на них смотрят десятки пар глаз, всё равно, что они скажут, подумают.
В его глазах Алика видела только себя. И счастье, на которое нельзя было не откликнуться.
И Алика положила руку ему на плечо, и улыбка коснулась губ, и ноги сделали шаг, другой…
Солист запел громче, чувственней, а огоньки растянутой над ними гирлянды вспыхнули ярче софит. Никого не осталось, кроме них. Алика улыбнулась. Где и когда ещё творить подобные глупости, как не здесь и сейчас, где никто назавтра и не подумает вспомнить пару приезжих, неуклюже двигавшихся под песни уличных музыкантов.
Впрочем, с “неуклюже” Алика, пожалуй, была чересчур категорична: они с Ильёй были идеальным тандемом. Во всех смыслах. Если они делали совместный проект, то остальные блекли на их фоне; если выступали вместе, то брали призовые места; если путешествовали вдвоём, то всё, что в любое другое время раздражало, ускользало из поля зрения мелкими неприятностями; если танцевали — не оступались.
Они всё время двигались в одном ритме.
— Помнишь, мы танцевали на Выпускном? — дыхнул ей на ухо Илья.
— Помню, конечно, — Алика кончиками пальцев погладила его по шее и положила ладонь на грудь. — Это было… Странно. Я тогда не знала, куда деваться. Я злилась и мне хотелось плакать. Ты уезжал, а я оставалась. И, наверное… Я просто не знала, как всё будет. Без тебя. Ты ведь был лучшим человеком во всей школе.
Алика поднырнула под его рукой, в повороте пряча опалённые смущением щёки. В последнее время она слишком часто говорила Илье всё, что думает, и от этого становилось не по себе. Случайно оброненное слово могло обернуться против неё в любой момент.
— Ты тоже, — вздохнул Илья, когда она снова оказалась близко. — И когда ты сказала, что не веришь в отношения на расстоянии… Не знаю, я был в ужасе. Думал, мы больше никогда не увидимся.
После «Творческой лаборатории писателя» моей любимой дисциплиной в маге является, пожалуй, «Жанры современной литературы»: несмотря на то что вы могли видеть много нытья по поводу попадающихся мне текстов — это отличный шанс прощупать другие жанры, другие стили, осознать, что в литературе действительно «твоё», а к чему всё-таки не стоит возвращаться (да-да, литература травмы, это о тебе: «Дислексия» и «Адвокатка Бабы-Яги» были тошнотворным и мучительным опытом, который не хочется повторять).
А в субботу я открыла для себя ещё одно преимущество этой дисциплины: обмен мнениями!
Мы встретились с группой в онлайне, чтобы обсудить предложенную мной на прочтение повесть Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак «Пока я на краю».
Мне кажется, с тех пор как я впервые прочитала эту повесть, я только и делаю, что ношу её всюду и всем, как только представится возможность. Но в этом году вспомнила о ней не сразу, видимо, потому что перечитывала её в последний раз в 2021 году: после двух смен в лагере, которые выжгли меня дотла. Помню, «Пока я на краю» всегда придавала мне сил в самые сложные, напряжённые времена, когда опускались руки, потому что, поднимая проблему подросткового суицида, иллюстрирует простую истину: когда человек живой, это такое счастье.
Когда человек живой — всё преодолимо.
Кроме того, эта повесть была книгой, которая показала мне-автору, что интересно и увлекательно писать можно не только об избранных героических подростках в фэнтези-мире, не только о расследовании замысловатых убийств и похищений, не только о любви агрессивного бэд-боя и серой мышки. Эта книга показала мне, что писать об обычных подростках, об окружающей меня жизни, можно и нужно и что это не менее увлекательно.
Субботние обсуждения показали, что это так — и не так одновременно.
(Дальше, возможно, будет немного сумбурно, но к концу я надеюсь выровнять и слить две ветви повествования в одну)
Кончики пальцев соприкасаются, и Джейк медленно подтягивает к себе Сандру. Между ними искрит напряжение вспышками, обжигающими странным теплом. Рука Джейка — на талии, не касается обнажённой кожи, учтиво и галантно, и Сандра недоумевает, откуда в нём эта джентльменская галантность. Она должна читать людей. Должна уметь различать.
Не различила.
В его глазах нет ярости и стали — только горькая усталость и обречённость. И под пальцами Сандры мышцы каменные, твёрдые — напряжённые. «Он не может ни на секунду расслабиться, — думает Сандра. — Даже во время танца, даже после виски…»
Джейк увлекает за собой Сандру в медленном танце так же уверено, как оказывает первую помощь. Мелодия старая, как будто с пластинок или ретро-фильмов, а они оба — герои какого-то мюзикла.
Их притягивает друг к другу, как магнитом, ближе и ближе. И танец становится иным: чуть пьянящим и интимным. Они двигаются медленно, пластично, переплетаясь не телами — душами!
Они совпадают воедино, понимая друг друга без слов.
Сандре хочется о многом расспросить Джейка, но эти вопросы и чувства — смутные, непонятные и до ужаса глупые. Поэтому она просто молчит.
Когда мелодия замолкает, они ещё какое-то время стоят, не в силах расстаться. Джейк касается её губ, и Сандра смело отвечает. Его губы горчат болью и отчаянием, но от них невозможно оторваться.
Этот поцелуй ничего не значит и не меняет между ними. Он просто горькое лекарство от тревог и боли на один миг.
Они отстраняются и пристально смотрят друг на друга. В глазах — вспышки нежности и счастья и отражение городских огней. Когда Джейк предлагает поговорить позже, Сандра не отпускает его, а решительно обнимает за шею и уверенно шепчет:
— Всё будет хо-ро-шо.
— Ты не представляешь, сколько раз я слышал эти слова, — обречённо вздыхает Джейк, прижимаясь щекой к её макушке. — Но тебе я почему-то верю.
Сандра прикрывает глаза и поглаживает руку Джейка, а он крепче притягивает её к себе. Сердца замирают в груди от переполняющего их тепла и спокойствия.
Они — спасательный круг друг для друга в океане бесконечных проблем.
Её жизнь в последнее время стала такой насыщенной, что она совсем забыла о том, что собиралась с ней покончить.
Если бы мне довелось составить список книг, которые подтолкнули меня к писательству, то повесть «Пока я на краю» определённо была бы на первом месте. Кроме того, что эта книга на протяжении пять лет поддерживала меня, когда опускались руки и казалось, что я ни на что не годна, она показала мне, что о реальности не только можно, но и нужно писать. О реальности без шаблонов и стереотипов, без калек с американских сериалов — и что это можно делать интересно.
В последний раз я читала эту книгу в 2021 году, когда работа в летнем лагере опустошила меня до дна, и с тех пор не возвращалась, так что, можно сказать, открывала для себя эту книгу заново. И с удивлением поняла, что авторы заговорили о манипуляторах, абьюзе и актуальных социальных проблемах до того, как это стало мейнстримом и вылилось в тонны «литературы травмы».
Я помню, как приводила эту повесть в пример на итоговом сочинении по теме отцов и детей, и сейчас, перечитав, ещё раз убедилась в том, что тема взаимоотношений старшего поколения и младшего здесь отражена очень хорошо. Потому что она не ограничивается конфликтами. Куда важнее здесь то, как изображена зависимость старшего и младшего поколения друг от друга, их тесная взаимосвязь, которая выражается не только в конфликтах, но и в необходимой поддержке.
Сами авторы в предисловии пишут о том, что эта повесть адресована не только подросткам, но и их родителям — и это оправдано. Я бы, пожалуй, назвала это книгой-иллюстрацией, книгой-предостережением: что происходит с ребёнком, если вокруг нет ни одного взрослого, которому можно доверять и который считается с ребёнком, и в чьи лапы может попасть такой ребёнок.
Раньше я видела только одну линию взаимоотношений: Алка-родители. Эта линия разбивалась для меня на две: негативная — Алка-мать; позитивная — Алка-отец. Но теперь я увидела, что на самом деле эти две линии взаимоотношений Алки с родными интересным образом запараллеливаются с линиями взаимоотношений Алки с посторонними людьми, и выходит так, что линия Алка-отец=Алка-Борецкий, Алка-мать=Алка-Яков. Почему именно так, поясню ниже.
Итак, несмотря на измену, из двух родителей Аллы я всё-таки отдаю предпочтение её отцу. Как муж, он, вероятно, не самый хороший человек, хотя в его оправдание могу сказать, что мать Алки в принципе не самый хороший человек и ведёт себя со всеми как токсичный манипулятор, талантливо прикидывающийся жертвой, но как отец — хороший. Пока мать старается направить Алку по нужному ей пути, отец отстаивает свободу Аллы, где может и считает разумным, и среди всех окружающих его людей (женщин!) дочь в приоритете: «Потому что ты… — замялся папа, — в общем… женщин может быть много, а ты у меня одна. И я с тобой разводиться не хочу».
Однако отношения с отцом у Алки начинают развиваться только после появления в её жизни инструктора по вождению Александра Борецкого. И именно знакомство с Борецким возвращает Алке вкус к жизни.
Раньше мне казалось, что всё дело в экстремальном вождении: адреналин, азарт, страсть заполняют пустоту в душе, скрашивают серость будней. И, на самом деле, таков и был план Якова: дать депрессивному подростку гиперфиксацию, за которую он будет цепляться и ради которой будет продолжать существование. Так и вышло, что Алке — экстремальное вождение, Фросту — мотогонки и спортзал, Васе — «Дом, в котором»…
Это не исцеление, это не заполнение пустоты, которая разверзается внутри, — это фикция: забери у человека гиперфикс — он умрёт. А это и нужно было Якову: полный контроль над подопечными (до образа антагониста повести я ещё дойду). И от спасения Веры-Венеры Яков отказывается не столько потому что ему Алку нужно поймать на крючок чувства вины (можно было Алку поймать на этот крючок через Васю), сколько потому что он помочь ей не способен. «Она же пустая внутри, — вдруг поняла Алка. — Выгорела. Она уже мёртвая. Яков прав…» — так думает Алка, когда вытягивает Веру в кафе на долгий разговор и уже думает сдаться, но вдруг обнаруживает, что способна заполнить пустоту внутри Веры.
Потому что человеку нужен человек.
Поэтому я внимательно присмотрелась к взаимоотношениям Алки и Борецкого, и поняла, что её не экстремальное вождение вытащило — инструктор! Взрослый, влиятельный, известный в городе человек, который относится к ней как к равной, слушает её, понимает — это то, что Алке было нужно после вечно пропадающего на работе и у любовницы отца и матери-манипулятора. Ей не так было важно научиться водить, как было важно заслужить его одобрение: она «чуть не умерла от гордости и радости, когда он перешёл на ты». Из всего окружения Алки Александр Борецкий становится первым взрослым, который общается с ней как с равной, тем не менее, не нарушая социальной дистанции: «То есть ты, — бесстрастно продолжил инструктор, — сопливая девчонка, которая две недели назад педали путала, выбрала оптимальную траекторию». И его поддержка становится для Алки опорой, помогает Алке обнаружить в себе то, чего прежде она не замечала: быструю реакцию, логическое мышление в сложной ситуации (это проявляется гораздо раньше сцены с собакой: когда она спросонья чувствует, как в комнату входит отец, и, находясь в полусне, готовится отбиваться).
И уже после появления у Алки «надёжного взрослого» — я бы так охарактеризовала Борецкого, — после опыта коммуникации в диалоге на равных, она начинает так же выстраивать отношения с родителями: она говорит матери всё, что душила в себе прежде и что подкрепляло её угнетённое состояние; она обнаруживает в отце то, чего раньше не замечала. И из её родителей «надёжным взрослым» становится именно отец, способный признать свои ошибки («…мне твоя фраза про полную ясность в душу запала. Я столько лет врал, что больше не могу»), увидеть её по-новому, взрослой («Я как-то не заметил, что ты выросла») и быть рядом («Если нужна помощь, ты лучше ко мне, хорошо?»). В конце концов, именно выстроенное доверие между Алкой и отцом спасает их всех: и Алку, и Веру, и Хантера.
Однако в окружении Алки есть не просто «ненадёжные» — крайне токсичные взрослые: это мать и Яков. Они оба манипулируют близкими людьми: пользуются их доверием и своим влиянием ради собственной выгоды. Но если Яков делает это тонко, так что человек с радостью готов вестись на манипуляции, то мать делает это крайне топорно, чем раздражает до зубовного скрежета. Добровольно жертвуя собой (делает вид, что не знает о любовнице; готовит, когда её об этом не просят; терпит боль и т.п.), мать искренне обижается и злится, что эту жертву никто не ценит и пытается заставить это ценить через манипуляции и перекладывание ответственности: «Дура ты, Алка, — в сердцах сказала мама. — Вот так взяла все сломала. Семья не один год строится. И сломать ее можно одним словом, а вот сохранить…» А когда жертва не оправдывается и семья распадается, а отец и Алка начинают чувствовать себя лучше («Только что отец сообщил ей, что уходит из семьи. А настроение почему-то улучшилось. И как будто земля под ногами появилась»), мать вдруг оказывается абсолютно беспомощной: не способной найти работу получше, не способной поесть, вымыть посуду. И в параллели Алка-мать именно Алка становится взрослой. Вероятно, поэтому отец просит Алку остаться жить с матерью.
И есть в этом что-то грустное.
Впрочем, не одними взрослыми Алка спаслась: у неё есть Валера. И мне видится, что в перспективе они могут стать хорошей парой: у Валеры к Алке — симпатия, интерес, готовность помочь; у Алки к Валере — доверие. Валера знает обо всём, что было в её жизни, он всегда рядом, всегда был готов подхватить и протянуть руку помощи, даже когда не понимал, для чего всё это — в конце концов, Валера спас Алку. Притом не только тогда, когда поднял на уши академию МВД, но гораздо раньше! Когда Алка поддалась манипуляциям Якова, поверила, что она особенная, исключительная, уникальная, когда она захотела быть, как Яков, и стала подражать ему, манипулируя преподавателями под молчаливое одобрение одноклассников, именно Валера честно признался ей, что это не по-настоящему: «Ты не живёшь, ты собой в игрушку играешь. Ну и как бы смотреть прикольно, но лезть туда неохота». Такие слова от человека, который стал Алке значим, который во всём слушал её и поддерживал, разбивают иллюзорную реальность, созданную Яковом для Алки, и она начинает мыслить трезво.
И как Валера становится для Алки опорой, так его брат становится опорой для Васи, а Алка — опорой для Веры.
Если же проанализировать всех подростков-суицидников в повести, то взаимосвязь поколений становится ещё ярче, ещё… Ужаснее? Потому что приводят подростков к мыслям о суициде, не прямо, а косвенно, может быть, именно такие взрослые, как мать Алки: ненадёжные, недовольные, манипулятивные и озабоченные не реализацией ребёнка как личности, а самореализацией через ребёнка.
Мать Алки давила на неё, пытаясь вылепить идеальную дочь, которой можно было бы похвастаться на форуме «Мамочки подростков», а отцу просто не было дело до дочери за всей его ложью.
Мать Фроста сдувала с него пылинки, потому что думала, что он хрупкий, потому что сама видела себя в образе матери, жертвующей всем ради больного ребёнка, а он внутри был крепким и рисковым.
Родители Васи делали из него вундеркинда, потому что хотели быть родителями вундеркинда, тогда как он давно понял, что он не такой и это разочарование в себе, не замеченное родителями, привело его к кризисному состоянию.
Вера вообще осталась без поддержки: мать не способна принять дочь такой, какой она есть, но ненавидит не её, а себя (если верить Нюше, сестре Веры, то мать любит Веру, но не может это выразить — и мне думается, что это потому что где-то внутри мать Веры думает, что она сделала что-то не так, что она виновата в чём-то); а отца так и вовсе нет.
И спасают подростков — взрослые, которые поддерживают и принимают их. Алку, как я уже выше упоминала, спасает Борецкий, а потом и отец. Фроста — полагаю, тоже Борецкий. Васю — его учитель по шахматам Леонид Наумович. Только у двух девушек, Веры и Наташи, нет надёжного взрослого плеча — и именно они легко продавливаются Яковом и совершают попытку суицида и суицид.
Что касается образа Якова… Раньше мне не была понятна схема его деятельности: откуда у него деньги на оборудование, откуда у него такие спецы, как он находит людей и цепляет их. Теперь всё развернулось передо мной довольно ясно, зато теперь непонятны мотивы. Это не заработок, потому что зарабатывал Яков с грантов, социальных реклам и заказов (а ещё, полагаю, брал деньги с тех, кто замечал, что с ребёнком что-то не так и просил вывести из пограничного состояния — например, с Борецкого); это не известность и слава, потому что Яков действовал из тени, косвенно, редко появляясь перед клиентами; это не зависть, потому что соперников на его поприще не было.
Остаётся одно — власть.
Яков — манипулятор. Нет никаких сомнений, что он наслаждается тем, что сумел создать такую паутину потенциальных суицидников, цепляющихся друг за друга, живущих с постоянным чувством вины за смерть другого, которое гораздо болезненнее, чем пустота. Однако не одним удовольствием мотивирована его деятельность. В эпизоде, когда Хантер понимает, что это Яков натравил СМИ на группировки, подобные «Синим китам» и пр., которые действуют совсем не так, как его группировка, впервые можно видеть всегда спокойного и невозмутимого Якова раздражённым: «То, что бездарных дилетантов в соцсетях прижмут, — это очень хорошо. Потому что они только путаются под ногами и вредят. (Тут Алка впервые услышала в голосе Якова Ильича раздражение)». Важно не то, что Яков привлёк внимание СМИ к реально опасным группировкам, важно то, что он называет их «бездарными дилетантами» и что злость его вполне искренняя, не разыгранная перед Алкой и командой.
Это позволяет предположить, что Яков, противопоставляя себя дилетантом, подразумевает, что он — мастер в этом деле. Мастер доведения людей до суицида.
Приложение, оформленное в виде выдержек из уголовного дела, подкрепляет эту догадку. «А тут Яша, который, вместо того, чтобы повиниться, начал доказывать, что двадцать процентов населения Земли — генетический брак, которым не жалко пожертвовать», — эта косвенная цитата Якова в совокупности с его концепцией вывода из суицидальных состояний через обострение изображает Якова не просто как манипулятора-игрока, а как человека с непомерной гордыней. Он как будто бы решил управлять естественным отбором: оставлять тех, в ком видит талант и кто может быть полезен (Алка с её действием в кризис, Пантера-хакер, Зёма-режиссёр, дочь Борецкого как крючок для его денег и опыта и пр.), а остальных уничтожать.
Последнее предложение — сильная позиция в литературе. И тот факт, что последнее предложение сообщает читатлю, что никаких смягчающих обстоятельств следствие не установило, подчёркивает, что Яков не сумасшедший, не безумный — это расчётливый, самолюбивый человек, решивший поиграть в бога с теми, кто заведомо слабее, кто ведомее, кто лишён опоры и поддержки.
И это возвращает читателя к мысли, которую я озвучила в начале: ребёнку нужен взрослый; человеку нужен человек. Чтобы не оказаться на краю.
Она была хороша, когда с тонкой улыбкой благодарила бортпроводниц за воду и выбирала курицу на обед.
Она была хороша, когда вываливалась из туалета с каплями на румяном лице и, отвечая на все вопросы Ильи одним лишь безразличным взглядом прозрачно-голубых глаз, падала на место у окна и натягивала бархатистую маску для сна до самого кончика носа.
Она была хороша, когда, зажимая в зубах паспорт, на бегу, под грохот сотен колёсиков и ног по железному полу рукава, собирала чёрные, помятые после утомительного восьмичасового перелёта, волосы в пучок.
И даже сейчас, когда этот пучок превратился в возмутительное лохматое безобразие и сполз с макушки на уровень затылка и покачивался перед носом Ильи в такт быстрым уверенным шагам, она была хороша.
Как и всегда, впрочем.
Илья не удержался от усмешки, когда Алика, сверившись с телефоном, кольнула его ледяным взглядом через плечо и решительно свернула направо так, как будто бы каждый день прилетала в Шереметьево и каталась на «Аэроэкспрессе». Её серебристый бронированный чемоданчик смешно подпрыгивал на плитках рядом с Ильёй. Илья покосился на вылезшие из-под толстовки часы: в своём раздражении Алика, пожалуй, была не так уж не права, до отправления «Аэроэкспресса» оставались считанные минуты.
— И как я на это согласилась? — буркнула Алика, когда они с Ильёй отыскали свободные места на втором этаже хвостового вагона, и со стоном вытянула ноги на сидение напротив.
— О чём ты? — прищурился Илья, запуская руку во внутренний карман кожанки.
Он вывел телефон из авиарежима и отписался матери, что они долетели и приземлились более, чем удачно. Алика своей матери отписалась, кажется, гораздо раньше: когда ворчала сквозь зубы на людей, повскакивавших со своих мест за ручной кладью и застрявших в проходах ещё до полной остановки самолёта.
— Забей.
Алика неопределённо взмахнула рукой и прислонилась лбом к уголку окна. Илья сочувственно поморщился: она не сомкнула глаз во время полёта, как ни старалась, и сейчас могла бы быть ворчливее, чем обычно, но, видимо, держалась из последних сил. Илья решил не напоминать ей, что впереди ещё сорок минут на аэроэкспрессе, потом на метро, и только потом она сможет раскинуться на большой кровати в гостинице.
Откровенно говоря, на то, что в номере их ожидает огромная двуспальная кровать, одна на двоих, разумеется, Илья ожидал более бурную реакцию. Потому что он был крайне обескуражен: при бронировании он указывал «Стандарт» с двумя раздельными кроватями.
Алика же, стянув белые кеды, а потом и носки, прошлёпала босиком к кровати и рухнула поперёк неё лицом вниз. Илья аккуратно приставил чемоданчик к столу, над которым висел телевизор, и тяжело вздохнул, не зная, что и сказать.
Алика выкинула руку в сторону, чуть покачнулась, подтягивая к себе ближайшую подушку, и положила на неё подбородок. Илья прислонился к стене, улыбка невольно скользнула по губам. Рассеянный бледно-розовый утренний свет ложился пятнами по полу к кровати и плясал крохотными солнечными зайчиками от серебряных колец на руках Алики. Острый профиль казался окутанным золотой дымкой. За окном пока было тихо, но это ненадолго: когда выбираешь гостиницу недалеко от Кремля и Охотного ряда, будь готов к вечно кипящей жизни на расстоянии протянутой руки.
— И почему у нас вечно всё, как в дурацком ромкоме? — протяжно вздохнула Алика и посмотрела на Илью.
— Я правда выбирал две раздельных кровати, — нахмурился он. — Не понимаю…
В дверь постучали: администратор принёс в номер халаты и ванные принадлежности. Когда Илья с ним распрощался, Алика успела скинуть джинсовку на спинку одного-единственного стула, выставить кружки на стол и распотрошить пакет с вкусняшками. Теперь на столе валялось три фитнес-батончика и один фантик.
— Надеюсь, халата два? — вскинула брови Алика и кивнула на стопку в руках Ильи. — А то одному из нас придётся ходить голым.
— Я был бы не против…
Алика закатила глаза, с набитым ртом фыркнула что-то, отдалённо напоминающее «кто бы сомневался», и, дожёвывая батончик, хлопнула дверью ванной. Илья вскинул бровь. Он не успел бы досчитать и до трёх, если бы начал, когда в приоткрывшуюся дверь требовательно проснулась бледная рука со свернувшимся у сгиба локтя в клубок лисёнком. Илья перекинул через неё полотенце, халат и вложил в ладонь гель для душа с шампунем. Рука исчезла. Защёлкнулся замок.
— Спасибо! — глухо откликнулась Алика, и за дверью зашумела вода.
Илья сходил в коридор, чтобы налить воды в чайник из кулера, засыпал в одну кружку обе порции отельного кофе, а в другую — заварочный пакетик травяного чая из их запасов. Вытащил из чемодана ноутбук.
Умные часы прислали напоминание: в 16:15 нужно быть в одном из главных ВУЗов страны, чтобы попытаться получить звание лучшего выпускника этого года. Выступление у него готово ещё не было. Так, какие-то наброски, которые они сочинили вместе с Аликой в аэропорту в ожидании рейса. Теперь их нужно было оформить в нечто адекватное.
Щёлкнул чайник. Илья сосредоточенно залил кипяток в кружки и с ногами забрался на стул. Мозг отказывался работать, как и заюзанный тачпад, впрочем. В глазах начинало рябить от библиографии опубликованных статей, списка достижений и мероприятий, в которых он принимал участие. Всю учёбу Илья задавался вопросом, ради чего это всё, и сейчас, сидя в отеле в Москве в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади и слушая, как плещется вода, под которой моется Алика — единственный человек, который знал его, видел насквозь от макушки до пят! — думал, что, вероятно, ради этого момента.
А может быть, это просто навалилась усталость — Илья потёр глаза, сжал переносицу и зажмурился. Буковки прыгали перед глазами, не желая собираться в одну картинку.
Приезжали из «Битвы экстрасенсов». Каждого посылал нафиг, никто не послал обратно. Зато сказали, что я — дух покойного дедушки хозяйки. Врут. Он уехал 2 года назад.
(видимо, поэтому в нынешних БЭ некоторые колдуны матерят нечисть на чём свет стоит: на всякий случай, вдруг на них там Домовые матерятся)
Как эта книга бросает читателя с места в карьер и погружает в будни Домового и Кота, к которым впоследствии присоединяется пёс Халк, так и я начну сходу, не бродя вокруг да около. Что «Дневнику Домового» не один и даже не два года, ощущается сильно. Даже не так: он читается как сборник бородатых анекдотов, забытый где-нибудь на даче или в туалете условным Хахалем.
Поначалу всё шло неплохо: мне было любопытно, местами забавно вылавливать, как на удочку, отсылки, аллюзии, реминисценции, узнавать ситуации, упоминания известных мне фильмов, передач — и в чём-то разделять эмоции Домового. Однако чем дальше я читала, тем меньше в произведении становилось Домового: вместо условного Нафани или Кузи, вместо Домового — духа капризного, своенравного, но тем не менее оберегающего покой дома или семьи, проступал образ высокомерного, себялюбивого, премерзейшего мужлана, притом убеждённого холостяка, а потому ненавидящего брак, женщин и всё, что с этим связано.
По поверьям Домовой следит за домом, помогает по хозяйству. Что делает этот Домовой? Устраивает бардак: «Завтра приезжает хозяйка. А почему бы нам не разбросать её шмотки по квартире? Пиндюлей-то не мне получать!» При этом нельзя сказать, что Домовой этих своих домашних не любит: он скучает по Коту, отправляется с матерью хозяйки в путешествие, скучает по хозяйке — и даже переезжает вслед за хозяйкой. Но тем не менее выглядит это не как порыв души (а таковая у Домовых в наличии? Нечисть всё-таки!), а как обязанность.
По поверьям Домовой душит и щипает хозяев, если они причиняют ему зло, не нравятся ему, а здесь Домовой просто так досаждает тем, кто ему и молоко ставит, тем, у кого живёт по доброй воле. Просто так душит Хахаля (или Хахалей? Домовой вообще их различает? Почему душит, из ревности?), просто так душит хозяйку: «Ночью душил хозяйку по старой привычке», «Пойду, наверное, хахаля подушу. Никак не могу избавиться от этой привычки…»
Когда я открывала эту книгу, то ожидала юмор, изрядно приправленный мистикой, потусторонним, подкреплённый русскими народными поверьями и представлениями о домовых. Но никакой мистики в истории, к сожалению, нет. Домовой — это или закоренелый холостяк, или несчастный в браке мужик, который пишет свои дневники для таких же мужиков.
Во всяком случае, в какой-то момент образ Домового подчистую слился с образом автора — и виной тому внезапная вставка от третьего лица, которую иначе как «стрелка с Лешим» обозначить я не могу. Внезапно читатель вырывается из мыслей Домового и смотрит на всё как бы издалека, но при этом стиль совершенно не меняется. Вот как повествователь говорит о медведе: «…Домовой махнул рукой в сторону одиноко стоящей березки, из-за которой выглядывала огромная задница медведя. Леший взглянул на чудеса маскировки и, сокрушённо покачав головой, прикрыл рукой глаза» — ирония менее экспрессивна, но тем не менее сохраняется, из-за чего теряется очарование и уникальность Домового как персонажа.
В результате, на первый план выходит автор. Вообще-то я не люблю говорить об авторской фигуре в произведении, а предпочитаю крутиться исключительно вокруг событийного, сюжетного плана — вокруг формы, содержания и идеи. Однако здесь не увидела ни того, ни другого, ни третьего в достойном воплощении.
Поначалу, признаю, мне было читать местами забавно и даже интересно. Где-то к середине автор слишком увлёкся созданием гипертекста, и от всех этих отсылок и аллюзий стали поскрипывать зубы, а к концу стало уж совсем невыносимо.
Если в начале органично сочетались бытовые шутейки, наблюдения за жизнью кошачьих и отсылки на «Поле чудес», «Великолепный век» и пр., создавая какой-то особенно уютный дом и воссоздавая кото-домовой быт, то к середине автор слишком заигрался в эрудита. В нескольких рецензиях на книгу увидела, что автора хвалят за большое количество отсылок и называют это изюминкой и что недостаточно образованным людям не постичь и не вкусить этот текст. Так вот, я в корне не согласна.
Во-первых, все отсылки не просто «довольно прозрачные», они прямо-таки бьют в лоб: «абыр валг»; «выйти из сумрака»; Моисей и карта Израиля; «встреча кишкоблудов на Эльбе», «Чемодан — вокзал…» — и достаточно жить в то же время, что и автор, чтобы все их считать.
Во-вторых, эти отсылки не несут абсолютно никакого смысла: было время, когда я как сетевой автор любила щедро рассыпать цитатки из только что просмотренных фильмов, сериалов и прочитанных книг по своим текстам, а потом поняла, что если это не работает на историю, то утяжеляет текст. И вот в «Дневнике Домового» — как раз эта история. Сначала шутейки и отсылки про «Поле чудес», Жириновского, «Битву экстрасенсов» и тупых качков, сидящих на анаболиках забавляют. Но потом этого становится всё больше и больше — пожалуй, даже слишком много, так что теряется смысл самого повествования. Всё меньше остаётся личности Домового (это в дневнике-то!) — всё больше каких-то элементов культурного кода, актуальных для автора, но частично потерявших смысл в настоящее время: «спрашивали, с какого мы района и есть ли чо» (ладно, девяностые кончились, но не прошли); «Смотрели с котом РЕН-ТВ. Кот не верит, что директор канала — мой двоюродный племянник. Через час просмотра сказал, что вполне возможно» (про РЕН-ТВ только ленивый в своё время не шутил); «Пришёл дед, предложил познакомить его с Крупской. Кот сказал, что не доверяет женщине, которая 90 лет не может похоронить своего мужа» (про Ленина тоже только ленивый не шутил). И это изобилие изобличает автора, лишает его текст искры и креативности.
В-третьих, к последней трети книги автор начинает уж слишком упиваться своей эрудированностью, потому что из отсылок на поп-культуру доходит до библейских отсылок, однако его шутки становятся абсолютно… Никакими. Египтяне и бомба? Колчак и красные (опустим, что Колчак в Египте)? Моисей и земли Израиля? При этом они сыплются как из рога изобилия: если поначалу отсылки перемешались с оригинальными шутками, то к концу каждая дневниковая запись строится на отсылке: «…бутылку? Об голову?…», «Все время говорит, что при СССР было лучше, но не перестаёт жрать российский сыр», «сидит в подвале, поёт «Боже, царя храни»»… И я чувствовала себя алчным раджой, которого «Золотая антилопа» сперва осыпала золотом по копеечке, а потом утопила в золоте, превратившемся в черепки.
Словом, к концу продираться было тяжело.
Ко всему прочему, к финалу автор ещё и оседлал двух «коньков»: шутки про Вассермана в астрале (а в путешествии в Египет ещё и про бомбы и египтян — очень оскорбительно и узколобо, как по мне) и про несчастную Зинаиду Захаровну. Отвратительно читать десяток страниц глумления над толстой женщиной, которая постоянно ест. В целом, ещё с самого начала мы поняли, что она крупная и будет есть — но нет, автор смакует подробности описания объёма её задницы, её силищи, её аппетита. Сравнивает её с китом, сравнивает её с машиной и насмехается над Кузьмичом, который искренне очаровался этой женщиной. И это вдвойне странно, потому что мы читаем дневник Домового — духа родом из Древней Руси, где женщине, хозяйке, не полагалось быть тростиночкой, куда ценнее была баба в теле, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт. И, пожалуй, именно эти шутки укрепляют меня в мысли о некотором «мужланстве» автора.
Единственной фигурой, вызывающей у меня положительные эмоции, оказался поп. Круче экстрасенсов, дружелюбнее Домового: приходит с кадилом, с шоколадкой, с китикэтами — истинный дипломат. Ещё и в христианство предлагает обратиться. Даже Домовому.
К концу, кстати, рушится лор. Не то чтобы в этой истории был какой-то лор, но к финалу Домового вдруг все начинают видеть, кроме хозяев, все с ним разговаривать, начинают появляться Гоголь, Булгаков, Пушкин, Тутанхамон, как будто им больше нечего в загробном мире делать, откуда-то берётся дед-коммунист и немцы, Колчак, Паулюс, а сверху ещё и таракан Антон, и неадекватный Заяц…
Вся эта финальная какофония в совокупности с самоповторами дали мне понять, что история должна была закончиться гораздо раньше и не выйти за пределы ЖЖ, но и автору, и издательству слишком лакомым показался кусок в виде читательского внимания — так получился «Дневник Домового»: в самом начале забавный и даже очаровательный, а к концу тошнотворно мужланский, с откровенным высокомерием и издевательством над обитателями дома Домового.
И дарю вам открыточки с героинями «Тёмных переулков» и «Dragon Age»
В моих историях главные всегда героини: девочки, девушки, женщины — магессы, полицейские, воительницы или просто школьницы. Не знаю, связано это с тем, что мне как женщине проще прописать женщину, или с тем, что в мире хватает историй, в центре которых мужчину, или с тем, что мне хочется стать кем-то большим, кем-то ярким и таковыми становятся мои героини, или с тем, что я просто-напросто счастлива быть женщиной!
Они не похожи друг на друга: внешне холодная Алика боится доверять; любопытная Варя бойко защищает друга; сдержанная Вика восстает против насилия и несправедливости; ветреная Эля ищет себя.
Мириам Кусланд держит меч, которым помогает Лелиане вершить судьбы мира, Ровена Тревельян рвётся исследовать тайны мира, а Ребекка — поддержать баланс.
У них хватает силы, стойкости и упрямства, чтобы писать свою историю! И в этот праздник я хочу пожелать, чтобы нам хватало упорства и смелости мечтать и воплощать свои мечты в реальность.
