Когда эта женщина появляется на горизонте, все Младшие Стражи бросают свои занятия и, как сурикаты, оборачиваются на неё. Эта женщина идёт плечом к плечу с самим Алистером, Ветераном Пятого Мора, о котором старожилы Вейсхаупта ещё помнили, как помнят колыбельные, которые пела на ночь мать, как помнят страшные байки, которыми обменивались в детстве. Все думали, что он умер, а он всё-таки жив, и (ходят слухи) готовится стать Первым Стражем. А рядом с ними трусит грифон.

Мария не знает, от чего её сердце замирает: от вида этой женщины — легенды из плоти и крови; от смеха Стража Алистера, бархатом стелющегося в сухом пустынном воздухе; или от грифона, мерцающего, как рассветник, в кровавом сиянии предзакатного солнца.

Ливий, с которым они полжизни прошли бок о бок, с самого проклятого магистерского поместья, поддевает её плечом и подмигивает. Мария нервно теребит кончик пламенеющего уха.

— Ну, чего застыла? — шепчет Ливий. — Вот она. Иди.

Мария оборачивается к нему и обозлённо шипит:

— Она… Другая!

— Боги нашего магистра тоже оказались другими, — фыркает Ливий. — И что теперь?

Мария закатывает глаза и, отвернувшись от Ливия, во все глаза таращится на эту женщину. Наверное, совершенно по-детски, нелепо и неприлично, но по-другому не может. Ливий бормочет что-то невнятное и, расположившись на ближайшем валуне, достаёт перекус. Мария кривится.

Ливий — Северянин по крови и духу, ему не понять. У него смуглая кожа, привычная к палящему солнцу, речь замудрённая и журчащая, как горная речка, и совершенно нет восторженного блеска в оливковых глазах. Его не прельщают рассказы о легендарных героях, и даже близость этой женщины, трижды одолевшей древних богов, не лишает его дара речи и самообладания, пока у Марии дрожат пальцы и сохнет под языком.

Мария — Южанка, волею судьбы закинутая вместе с матерью в этот недружелюбный, дикий, жестокий край. Она росла в поместье магистра, каждую ночь слушая рассказы матери о Героине Ферелдена, которая спасла пол-эльфинажа, но не успела остановить их корабль.

Где-то там, в далёком, гордом и заснеженном Ферелдене, Стражи которого отказались отвечать на призыв Первого Стража и остались верны своей стране, благодаря Героине Ферелдена живёт сестра матери — или может, жила? — и её семья. Живёт свободно и бесстрашно, потому что однажды была спасена Серым Стражем.

До Моров Мария всё хотела приехать к ней, чтобы передать причудливо сплетённый из нитей и бусин амулет, который вот уже пять лет бережёт её от стрел гарлоков и кулаков генлоков, и помянуть маму так, как принято на её родине.

До Моров Мария думала посетить эльфинаж в Денериме и попросить у старосты книгу — или хоть какие-нибудь документы, — опросить старожилов, чтобы узнать, каким именем назвала её мама: магистр переименовывал рабов на свой лад и строго-настрого запретил даже вспоминать о прежних именах; непокорным отрезали языки.

До Моров Мария собиралась перевестись под командование Стража-Командора Ферелдена, чтобы узнать, правдивы ли были легенды матушки, которыми они утешались после жестоких побоев личных помощников магистра, или Стражи в Вейсхаупте говорили правду и не было никакой Героини Ферелдена, и сопротивление архидемону возглавил героически пожертвовавший собой Страж Риордан, и это ему нужно было быть благодарным, что не весь эльфинаж оказался вместе с мамой и Марией в Тевинтере.

До Моров Мария так страстно желала походить на Героиню Ферелдена: поборницу справедливости, свободы и равенства, гордо несущую на себе форму Стражей. И почему-то не сомневалась, что Героиня Ферелдена — такая же городская эльфийка, как её мать, избегнувшая презрения, отвращения и побоев.

Но теперь… Марии кажется, что всё, во что она верила — ложь.

Эта женщина мягко уворачивается из-под руки Стража Алистера, как будто бы между ними проскальзывает змейкой холодящее заклинание, и тот, махнув рукой, уверенной походкой устремляется к главной палатке

Разбитый вокруг руин Вейсхаупта лагерь Стражей кипит жизнью, все гудят, переговариваются, обсуждают ближайшие назначения и планы по восстановлению Вейсхаупта, но эта женщина остаётся в стороне. Накрыв ладонью навершие меча и прикрывшись ладонью от солнца, она свысока оглядывает лагерь, кивает чему-то, а после сбрасывает расшитый золотом синий плащ и садится прямо на него.

Грифон восторженно верещит и пытается ухватить себя за кисточку хвоста, прищёлкивая клювом. Эта женщина улыбается и треплет его по макушке совершенно привычным жестом, как будто бы всю жизнь воспитывала грифонов.

Зависть тяжёлыми цепями сдавливает сердце Марии. Пока она по рекомендации своего командора скрывалась на севере Ривейна от гнева Первого Стража, Орден менялся.

Теперь место Первого Стража займёт Ветеран Пятого Мора Алистер (все говорили об этом, а некоторые говорили, что это потому что был негласным Стражем-Командором Орлея долгое время), Эвка Айво, организовавшая Стражей в тяжёлое время, скоро станет главой грифоньих наездников, а Антуан соберёт вокруг себя таких же Стражей, умеющих слушать скверну, чтобы отыскать способ избавиться от неё навсегда.

И только Мария так и останется Младшим Стражем. Никто не вспомнит, как она рисковала собой, чтобы спасти жителей крохотной деревеньки на юге Андерфелса от волны порождений тьмы, преследовавшей их группу, как она выжала себя до капли маны, поднимая в воздух городскую ратушу, чтобы завалить проход на Глубинные Тропы, и потом трое суток валялась в полубреду.

Хотя будущий Первый Страж, наверное, это бы оценил.

Страницы: 1 2 3 4

Желтая пыль оседала на начищенных до блеска ботинках. Накрыв ладонью навершие клинка из драконьей кости — он служил верой и правдой с самого боя с Архидемоном, — Айя Эдукан медленно продвигалась вглубь по кривым и узким дорожкам. Горим неотступно следовал за ней.

В бархатном плаще с огромным капюшоном и бирюзовом платье из дорогой плотной ткани, она могла бы оказаться в лапах Хартии или лежать бездыханным трупом у самых ступеней Пыльного города, если бы вместо остро заточенного меча на её поясе болтался толстый кошель.

Айя накрепко запомнила: в Пыльном городе сделки не совершаются — в Пыльном городе о сделках договариваются. Любой здесь попытается её обмануть, не посмотрев ни на острый клинок, ни на Горина в доспехах за её спиной, ни на холодный, как никогда не виданное ими небо, взгляд.

— Вы уверены, миледи? — сократив расстояние, но всё ещё держась почтительно на полшага, прохрипел Горим, когда Айя смело свернула вглубь Пыльного города. — Всё-таки неприкасаемые…

— Именно поэтому и уверена, — нахмурилась Айя.

Камень считал их проклятыми, порочными.

Предки отвернулись от них, как отвернулись от неё, Совершенной Айи Эдукан, наследницы Совершенного Эдукана, дочери королей Орзаммара, королевы Орзаммара, однажды ступившей на поверхность! 

И тем не менее, пылеглоты продолжали плодиться, как мыши, пока молодость и сила Айи Эдукан стремительно утекали впустую. Может быть, вдвое быстрее, чем следовало.

Кривые, скособоченные дома без окон, выложенные из обломков камней, подгнивших балок и тряпья, напоминали Айе деревни, подчистую снесённые ордой Порождений тьмы. Только вот Пыльный город не видел Порождений тьмы уже сотню-другую лет. Пылеглоты щерились из отверстий в домах глубинными охотниками, перешёптывались, посвистывали, как осквернённые пауки, но не смели приблизиться.

Айя Эдукан как королева Орзаммара, наверное, могла бы изменить их жизнь к лучшему: отдать распоряжение перестроить дома. Допустить неприкасаемых к работам — самым грязным, самым мерзким, самым тяжёлым, но всё-таки работам. Никто бы не позволил им торговать, но с мытьём Алмазных зал, очищением Залы Испытаний от крови поверженных, вычищением нужников за пятёрку серебряных в месяц они бы справились. За такие деньги они, конечно, не купят хорошей одежды и украшений, зато, по крайней мере, не станут голодать, и у них появится надежда на завтрашний день.

Едва ли это избавит Орзаммар от беспредела Хартии, но в таком случае в Хартию будут идти не от отчаяния, а от страстной любви к преступному делу или от безумного желания разбогатеть поскорее — от первых избавиться невозможно, а вторые сами сдохнут после первого же задания.

Только поверхность научила Айю Эдукан ничего не делать без своей выгоды: каждый, к кому она приходила требовать помощи по праву Серого Стража, требовал от неё услугу взамен, несмотря на то что землю с каждой минутой всё сильнее отравляла зловонная скверна. Поэтому она не собиралась помогать пыльникам, пока они не помогут ей.

Они с Горимом прошли добрую половину Пыльного города, и всё ещё ни в одном клеймённом лице Айя не увидела того, что ей было нужно: юности, беспечности, мягкой красоты, чёрных кудрей и голубых, как бесконечно далёкое небо, глаз.

— Миледи, может, лучше было обратиться к Летописцам? Наверняка у них есть способы попросить благословения Предков…

Айя подняла руку, останавливая поток непрошенных советов. Горим любил её, как любят Совершенных, — любовью, полной почитания, поклонения и раболепства, и как мог оберегал от поступков, которые могли бы поставить под сомнение её статус, её власть, её здравомыслие. Именно поэтому Айя посвящала Горима во все свои планы и поэтому же никогда не слушала: играя честно, в Орзаммаре не выиграть.

Совершенная может творить всё, что вздумается, если об этом никто не будет знать: Бранка, в конце концов, годами пренебрегала Огреном ради Геспит, а теперь и вовсе ковала из самых злостных преступников големов, но никто ни на миг не усомнился в мудрости её решения вернуть корону дому Эдукан. В лице Айи Эдукан, разумеется.

— Предки мне не помогут. Я должна помочь себе сама.

Кривая болезненная усмешка искривила губы. Айя никому не признавалась и не признается, но ночами она сжимает в руках кусочек камня с Глубинных Троп, пронизанный тонкими жилами лириума, и силится услышать голос Камня. Тонкую звенящую песнь, которую слышат Летописцы и шахтёры. Ведь не может же быть Совершенная Эдукан, наследная королева Орзаммара, хуже их, только потому что её тронуло солнце…

Не может же Совершенная Эдукан оказаться последней из своего рода и не оставить после себя наследника.

Айя нахмурилась, обхватывая ладонью рукоять меча, и поправила капюшон. Смазливый парнишка, устроившийся на пустом сундуке и глотающий из треснутой кружки зловонное пойло, кажется ей смутно знакомым: Т-образное клеймо на пол-лица, тонкий шрам на шее и ловкие, быстрые пальцы — кажется, это с ним она в последний раз разделяла постель.

С её восхождением на трон в Алмазных Залах появились “охотники за знатью”, хотя правильнее их было бы назвать “охотниками за королевой”: они ждут, когда королева Орзаммара обратит на них свой взор в надежде, что, забеременев, не забудет о них.

Забудет — Айя забывает лица мужчин на одну ночь на следующий же день. И месяц живёт в томительном ожидании осмотра у акушерки. Но та каждый раз после осмотра виновато опускает голову, и Айя щедро приплачивает ей за молчание.

Айя видела, что может статься с королевой, у которой нет наследника: они с Анорой до сих пор ведут переписку, и та не устаёт благодарить Айю за подаренную свободу власти. И только сетует, что никак не может найти подходящего человека для рождения наследника.

На поверхности всё сложно: сына служанки и короля назовут бастардом, но за неимением лучшего будут продвигать во власть, пусть он даже воспитан собаками; а дочь тейрна, из тех же знатных домов, равную ему по касте, мудро правившую страной много лет из тени, с радостью попытаются распнуть.

В Орзаммаре всё проще: если у Айи родится девочка, она станет наследницей дома Эдукан, вне зависимости от касты отца; если у Айи родится мальчик, она быстро найдёт отца среди домов Знати — всем хочется породниться с Совершенной, но только у неприкасаемых нет репутации, которой они не хотят рисковать.

Страницы: 1 2 3

Агата проснулась вслед за Даврином.

Драконы Тени приучили Агату спать чутко.

Следить за венатори сутками, устроившись на самом неудобном уступе, носить невзрачную и грубую одежду, прятать лицо под капюшоном и ночевать на холодных камнях, привалившись к стене, у погнутого медного блюдца, притворившись нищей бродяжкой; прятаться в тенях, беззвучно красться, выжидать и бежать, едва почует опасность, — всему этому Агату долго и тщетно обучал Тарквин. 

Улицы Минратоса — научили: она трижды попадала в храмовничьи темницы — за проникновение в поместья магистров; дважды её отбивали Драконы Тени у рабов венатори, ослеплённых магией крови и до смерти исполнявших приказ своего господина; однажды ей вонзили клинок под рёбра — и если бы не незримо опекающий её Змей, неизвестно почему проникшийся к ней симпатией, она бы навсегда осталось неизвестной бродяжкой, убитой на улицах Минратоса.

Так что когда Даврин садился на постели, тяжело дыша и обливаясь потом, Агата просыпалась тоже. Но никогда не признавалась в этом. Прикрыв глаза, она слушала. Обычно дыхание Даврина выравнивалось, он бормотал что-то на эльфийском — проклятие или молитву — и укладывался обратно, всем телом, разгорячённым и липким, прижимаясь к Агате, и тогда они засыпали уже до утра.

Вернее, до того часа, пока Ассан с восторженным воплем не влетит в обиталище Даврина: утренний час на Маяке определял он.

Сегодня Даврин стонал во сне. Обычно он скрипел зубами, хмурился, сжимал руки в кулаки, а потом успокаивался, или подскакивал на кровати и долго таращился в угол, а сегодня — постанывал, но не просыпался. Агата сперва зарылась поглубже носом в подушку, пропахшую сеном и древесиной, ожидая, что Даврин проснётся и, как всегда, будет сидеть, пока дыхание не выровняется, пока не успокоится сердце. Но Даврин не просыпался, а стоны становились всё громче, и сердце Агаты сжималось от этого звука.

Так стонали жертвы венатори, выжатые до последней капли крови; так стонали рабы, запертые в домике для прислуги и подожжённые беглым венатори; так стонала Агата, когда чужая сила разворотила её исследование и вогнала раскалённые осколки под кожу. Тогда боль жгла снаружи и терзала внутри. Откинув с лица волосы, Агата приподнялась на локте и тихонько позвала в полумрак:

— Даврин…

Даврин не отзывался. Он лишь на секунду затих, всхлипнув, чтобы застонать сильнее. Агата нахмурилась. Спустив ноги с кровати, она прикрыла обнажённую спину рубахой и обернулась. Даврин тёмным силуэтом жался к стене, подрагивая и постанывая. Руки его лихорадочно метались во все стороны. Агата глянула в сторону: золотая полоска вечного рассвета Маяка тонкой дорожкой тянулась к камину, не касаясь её босых ног. 

Пламя в камине потухло, и в покоях без стены и огня стало невыносимо холодно. Почти не касаясь Завесы, Агата зажгла на ладони огнёк, подобрала ногу под себя и нависла над Даврином. Тёплое пламя щекотно дрожало на коже и бросало оранжевые отсветы на кожу Даврина. Всё тело его покрывала испарина, на губах виднелись белые корочки, а рубец на брови, всегда ровный и едва различимый, казался лиловым. Даврин хмурился, отмахивался от кого-то и хрипло стонал.

Агата осторожно коснулась его плеча и вздрогнула: горячий!

— Даврин, — позвала она его шёпотом и легонько тряхнула. — Даврин! Даврин, ты в порядке?

Даврин распахнул глаза. Затянутые мутной поволокой кошмара, они лихорадочно заметались из стороны в сторону. Тело сжалось в предчувствии удара, и Агата одичалой кошкой соскочила с кровати прежде, чем Даврин лихо опустил кулак туда, где она мгновение назад сидела. Кровь ударила в голову, разогнала по телу жар, пламя осыпалось искрами, Агата застыла у кровати, нелепо сжимая края рубашки у груди. Даврин скользнул ладонью по лицу и медленно сел. Он посмотрел на одеяло, разжал кулак, растерянно разглядывая каждый палец, а потом поднял голову.

В его глазах плескался ужас. Агата никогда бы не подумала, что глаза Даврина, и без того тёмные, могут стать чернее беззвёздной зловещей ночи. Даврин запустил руку в волосы и хрипло простонал:

— Агата, я…

— Не поймал, — усмехнулась Агата и подтянула сползший с плеча рукав.

Даврин согнулся и выдохнул в сложенные ладони. Агата осторожно присела на край кровати и, поводив большим пальцем ноги по циновке, спросила:

— Тебе… Снилось что-то, да?

Даврин угрюмо кивнул и, натянув штаны, валявшиеся в изножье кровати, прошёл к камину. Агата, хмурясь, проследила за ним. Мышцы перекатывались под тёмной кожей. Даврин, словно выточенный из камня своими собственными искусными руками, был натянут, как струна лука Хардинг. Как если бы проснулся не в кровати с любимой женщиной, а в палатке в пылу битвы с порождениями тьмы (Агата не сомневалась: у него такое бывало). Даврин уселся на кресло, где обычно проводил вечера, вырезая детали на очередной фигурке под верещание Ассана, и щёлкнул огнивом.

Раз, другой — лязганье камня о камень больно царапало по ушам, а теплее от этого не становилось. Агата покачала головой и, вслед за Даврином натянув исподнее, взмахнула рукой. Живое текучее пламя, как и всегда, покорно и ласково скользнуло в камин, хищным полозом обвило брёвна, лизнуло угли —- дерево вспыхнуло. Даврин бросил огниво к кочерге и рассеянно рассмеялся:

— Ты прекрасна, Агата.

Страницы: 1 2 3 4

На обеденном столе во всём своём великолепии раскинулся Минратос. В центре кружили чернильные стрелки и грудились точки алого цвета, а окраины города, потонувшие в фиолетовых чернильных пятнах, безжизненными лоскутами свисали со столешницы.

Мириам, прошествовав к столу под напряжёнными и настороженными взглядами — ещё бы, не каждый день видишь человека, побывавшего в сердце Чёрного Города и вернувшегося живым и невредимым! — на мгновение допустила насмешливую мысль: странно, что в пропитанном магией городе, не нашлось магической карты. Впрочем, скорее всего, эту карту приволокли из комнаты Нэв, безжизненной и молчаливой: после исчезновения Нэв даже виспы перестали восторженно рыскать по Маяку, нырять во все карманы и путаться в складках одежды.

Рукой Драконов Тени на карте красными чернилами были отмечены скопления венатори, фиолетовыми — порождений. Пока Нитка по всей форме — теперь, после плутаний в Тени, после слов Соласа, после внезапно прибывшего небольшого отряда разведчиков с запиской от Шартер и письмом от Лелианы, ей стало ясно, кто возглавлял их всё время — отчитывалась о произошедшем за время её отсутствия, Мириам пыталась побороть головную боль и непрошенные воспоминания — отзвуки Тени, которые так заботливо собирал для неё Солас.

Наконец Нитка замолкла и выжидающе взглянула на Мириам. Вслед за ней на Мириам уставились и остальные.

Столько почётного молчания Мириам не получала с тех пор, как в последний раз сопровождала Лелиану в свет.

Узнали они, кто на самом деле возглавлял сопротивление древним осквернённым эльфийским богам, или просто таким образом выражали почтение её невероятному возвращению, Мириам не знала. Ей было всё равно.

У Мириам рябило в глазах, очертания города на старой карте расплывались, тонули в красных и фиолетовых пятнах, названия, написанные чужим уродливым языком, превращались в бессмысленные столбики разной толщины. В голове гулко позвякивало. Виной тому был полумрак, усталость, или долгое пребывание в Тени, сказать было сложно, да и не было времени разбираться в этом.

Как не было времени оценить ситуацию, не было времени продумать стратегию и осмыслить всё, что подкинула ей Тень. И Солас. Будь он трижды богом предательства и обмана, даже ему было не по силам придумать такую злую, жестокую насмешку над ней, какую придумал некогда самый дорогой её сердцу человек.

Мириам обвела пальцем крупные фигуры на карте, щедро закрашенные алыми чернилами:

— Что здесь?

Слова ворочались в горле тяжело, голос хрипел и тонул в треске каминного пламени, но тем не менее все вслед за ней послушно обернулись за Тарквина, вместе с Элеком проскользнувшего в с трудом открытый Белларой элювиан. Он стоял, скрестив руки на груди, и гипнотизировал Мириам ненавидящим взглядом. Ещё бы: он винил её в осквернении города, в моровой болезни Змея, в исчезновении Нэв, во внедрении Нитей в ряды Драконов Тени, в появлении древних осквернённых богов — винил во всём, что случилось за этот чёрный, долгий, суматошный год. Мириам требовательно вскинула бровь, и Тарквина оттеснил плечом Элек. Всё с той же обаятельной полуухмылкой, но мрачной сосредоточенностью в глазах, он кивнул на карту:

— Джаггернауты. Венатори активировали их.

— Прекрасно, — цокнула Мириам. — Для полной картины нам недоставало только краснолириумных големов. 

— Технически, — заметил Эммрик, — это не совсем големы. Та сущность, которую создала Хенекосс, куда больше соответствует определению голема, потому как управляется не магией, а духами, а значит обладает неким подобием свободы воли.

Мириам подавила желание закатить глаза: наедине с командой она была вольна думать и реагировать так, как ей вздумается, но не на глазах у десятков посторонних людей, набившихся в столовую. Разумеется, она знала, что голем обладает свободой воли (Шейла просто-напросто не позволила бы ей забыть об этом!), однако подбирать определение для огромной каменной штуки, способную одним ударом размозжить пару-тройку человек, было некогда. Сдвинув брови к переносице, она уточнила:

— Джаггернауты мыслят самостоятельно?

Эммрик с интересом взглянул на тевинтерцев, те пожали плечами.

— Я знаю только, что они создавались для защиты Минратоса от штурма, — без особой охоты вставил Таврин. — Учитывая страстное желание контролировать даже живых существ, вряд ли магистры могли создать кого-то… Самостоятельного.

— Но мы не знаем наверняка, — дёрнул плечами Элек.

— Что ж, — Мириам поджала губы, тупо вглядываясь в красное пятно. — Значит, нам понадобится убийца чудовищ…

Взгляд Мириам упал на пустой стул. Вокруг стола сгрудились представители всех фракций, с которыми ей довелось сотрудничать: они пришли по двое, по трое. Но никто не сел на стул, который некогда принадлежал Даврину. «Победа — в войне, бдительность — в мире, жертвенность — в смерти, — Мириам вдавила кулак в столешницу и на мгновение прикрыла глаза. — Ты был хорошим Серым Стражем, Даврин».

Наверное, стоило помолиться за него, чтобы Создатель повёл его ровными дорогами, чтобы он больше не знал ни горя, ни смятений — чтобы его жертва не была забыта по обе стороны Завесы… Но Мириам знала, что время для молитв придёт позже: когда взметнутся в воздух погребальные костры, когда руки Эммрика и Дозорных Скорби запахнут до тошноты горько, когда скверна растечётся ядовитыми зловонными лужами…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Из Денерима выехали, едва начало светать. Гнедые кони, здоровые, крепкие, сытые, пока вышагивали по-королевски размеренно, и цоканье их новеньких подков звонко взрывало тишину сонных, влажных после густой августовской ночи улиц. Их провожали. Не высыпали на улицы, не кричали пожелания удачи, не тянули руки в благоговейной попытке коснуться — нет: тихо, осторожно выглядывали меж замызганных окон, отдёрнув занавески, где те были, и лёгкими взмахами посылали им в спины знамения Андрасте, одними губами просили благословения Стражам у своих богов.

Когда за спиной с дребезжанием опустилась решётка, отделявшая эльфинаж от города, Мириам легонько шлёпнула коня пятками по бокам, чтобы нагнать Алистера. Конь фыркнул, дёрнулся, но шаг всё-таки прибавил и скоро поравнялся с конём Алистера. Руки вцепились в поводья до судороги.

— Может, зря мы так уезжаем? Спозаранку, толком ни с кем не простившись? Одни? — пробормотал Алистер, вглядываясь в алую полоску зарождающейся зари. — Мне кажется, лучше было бы отправиться всем вместе, как раньше. Да и… Не торопимся ли мы? Как думаешь?

— Опаздываем, — покачала головой Мириам. — Мне тоже жаль прощаться со всеми, но у нас нет времени ждать, пока они оправятся и соберутся в путь. Пусть лучше подтянутся с пожитками позже. Ты ведь слышал Риордана: он чувствует, что Архидемон близко.

— Но он ведь может и ошибаться.

Мириам пожала плечами.

— Не знаю. Не зря же он отправился на разведку, едва оправившись. Думаю, когда мы прибудем в Редклиф, то всё узнаем наверняка. К тому же… — Она оглянулась через плечо и мотнула головой, соглашаясь с собственными мыслями. — Как раньше всё равно не получилось бы. За нашими спинами уже не одна армия. Им не поместиться в пяти потрёпанных палатках в лесу.

— Нам и вчетвером там было тесновато, — хохотнул Алистер, — помнишь, тогда, на болотах?

Такое не забывалось. Кое-как пытаясь ужиться — или даже выжить! — по пути в Лотеринг, Морриган и Алистер однажды едва не подрались за место у котелка: боялись, что перетравят друг друга. После этого Мириам осталась голодной и была вынуждена учиться готовить похлёбки, Морриган демонстративно разбила свою палатку в трёх десятках футов от палатки Алистера, тот, в свою очередь, несколько ночей подряд стоически пытался притворяться не спящим, и только Клевер, глухо рыча, исправно приносил из лесу кроликов.

Тогда Мириам поскрипывала зубами, с отвращением разделывая изрядно пожёванные хиленькие кроличьи тушки, и каждый раз думала, что готовит похлёбку только для себя (но всё-таки сдавалась и кормила всех), а сейчас вспомнила — и рассмеялась, и болезненное напряжение в руках отступило, и тревожное ожидание грядущего дня уступило место спокойствию.

— Но хотя бы Клевера мы могли взять с собой!

Алистер выдохнул это с какой-то воистину ферелденской тоской, так что Мириам не сумела сдержать умилительного смешка. Эти двое так сильно привязались друг к другу, так сроднились, что можно было подумать, будто бы Алистера вправду воспитали благородные псы. Даже сейчас он, лохматый, щурившийся на светлеющие небеса и хитро поглядывавший на Мириам, был удивительно похож на разыгравшегося Клевера. Разве что кончиком хвоста не вилял и не пыхтел, как медвежонок. Почувствовав, что щёки медленно наливаются жаром, Мириам мотнула головой и поспешила объясниться:

— Я беспокоюсь, что псарь может его случайно записать в боевых мабари эрла. А Клевер мне будет нужен рядом. Там. Где мы встретимся с Архидемоном. Мы пришли сюда вместе. И закончить… Тоже должны вместе.

— Ну вот! А день так хорошо начинался! — разочарованно протянул Алистер.

Мириам фыркнула сквозь зубы и ловчее перехватила поводья. Неправда. У них ничего и никогда не начиналось хорошо. Просто не могло хоть что-то начинаться хорошо, когда со всех сторон на них смрадом дышали Порождения тьмы, отравляя воздух, воду и землю; когда в их крови тёк жгучий яд, прочная нить, навек привязывающая их к тем, с кем они должны бороться; когда каждый новый шаг был шагом в пропасть, и твердь под ногами возникала в последний момент.

А однажды ведь могла и не возникнуть!

Эта леденящая кровь мысль впиталась в Мириам вместе со скверной и запахом дорожной пыли, и не оставляла ни на секунду.

Даже сейчас, кругом объезжая рыночную площадь, пустую, усыпанную яблочными шкурками и бурыми пятнами — следами многочисленных разногласий, она как будто прощалась… Скользила взглядом по свёрнутым лоткам — и вспоминала, какие вкусные были яблоки у мальчишки; улыбалась в закрытые окна лавок — и пальцы скользили по рукояти остро заточенного меча, по выпрямленному сверкающему нагруднику; смотрела в чёрные щели хитроумных замков — и отмычки Зеврана так соблазнительно бряцали в сумке.

Содрогнувшись от собственных мыслей, Мириам невольно поторопила коня.

Но долго гнать его не смогла — резко натянула поводья перед поворотом, и конь, уже почувствовавший близкую свободу, недовольно затоптался на месте, выбивая искры из мостовой. Алистер круто развернул своего коня:

— Что случилось?

Страницы: 1 2

У них была и ВДНХ, и Ботанический сад, и Патриаршие пруды — без Аннушки и Воланда, к сожалению. Однако  и без безвкусно разодетых мажориков, обвешанных лейблами, как новогодняя елка, словно за из мерцанием можно было скрыть их тупость, к счастью.

А ещё были Арбат и метро, шоу-румы, торговые центры, сувенирки, магнитики, были музеи, были кофейни и ресторанчики — и была мостовая: каменная дорога, по которой, как в сказке, цокали каблучки. Правда, туфли были не серебряными — обыкновенными, чёрными, а камни под ними были не жёлтыми — серо-буро малиновыми. Но Алика, возвращаясь с последнего московского ужина в новеньком красном платье-футляре, которое перехватила со скидкой в массмаркете всего за две тысячи, под руку с Ильёй чувствовала себя, если не волшебницей Стеллой, то девочкой Элли уж точно.

Притом Элли, вернувшейся в Изумрудный город — счастливой и спокойной. 

Москва встретила их недружелюбно и даже грубовато: у Алики до сих пор ныла икра от того, с каким удовольствием кто-то пытался вытолкнуть её из самолёта огромным чемоданом, а того вредного дедка на вахте МГУ она и вовсе запомнила на всю жизнь. Зато провожала Москва их тёплыми круглыми огоньками, покачивающимися над головой, и музыкой, от которой в груди знакомо встрепенулось и вспорхнуло, оседая на щеках лёгким жжением, тепло.

Алика сбавила шаг и посмотрела на Илью, а он обернулся к ней. Они давно научились понимать друг друга без слов: угадывать мысли и чувства. И в глазах Ильи, тёмных в мерцании вечера, сверкнуло узнавание, а редкие веснушки — даже Илья не верил, что они у него были! — вспыхнули красными кляксами.

— Это же…

— Да, — выдохнула Алика.

— Капец… — взъерошил волосы Илья.

Как же это было давно!

Они остановились за спинами, полумесяцем выстроившимися перед уличными музыкантами. Парень пел почти без характерного русского рычащего акцента, а рыжая девушка чуть позади очень самозабвенно пощипывала длинными ногтями гитарные струны. 

Они танцевали под неё за кулисами, отложив микрофоны на колонки и побросав планшетки со сценарием Последнего звонка, танцевали, двигаясь так, как им хочется, на маленьком квадрате сцены, скрытом за тяжёлой пыльной портьерой, и абсолютно точно чувствовали друг друга и видели друг друга, пока одноклассники в актовом зале под сценой совершали отточенные до уныния движения и думали только о них.

Эд Ширан. «Perfect». В одиннадцатом классе эта песня казалась банальной и безвкусной, потому что вот уже два года звучала на Последних звонках в России и на Выпускных за рубежом. Но сейчас — Алика с улыбкой глянула на Илью и пощекотала кончиками пальцев его запястье — сейчас от неё болезненно защемило под сердцем, сейчас она звала за собой…

И Алика не могла предположить, что Илья вдруг поддастся. Он коротко сжал пальцы Алики и с лукавой усмешкой кивнул на солиста:

— Потанцуем?

Алика мотнула головой, но ноги сами подступили к Илье вплотную. Каблуки рассеянно застучали по мостовой. Алика туго сглотнула, кожей ощущая горячие взгляды, ядовитыми иглами впившиеся в голые ноги, в обнажённую шею. Илья не дал ей оглядеться: он бережно погладил её по щеке, крепко сжал пальцы и скользнул назад. 

Ему было всё равно, что она в джинсовке на коктейльное платье без блёсток и изысков, ему было всё равно, что у неё смазался макияж, о котором Алика думала с последней витрины, ему было всё равно, что на них смотрят десятки пар глаз, всё равно, что они скажут, подумают.

В его глазах Алика видела только себя. И счастье, на которое нельзя было не откликнуться.

И Алика положила руку ему на плечо, и улыбка коснулась губ, и ноги сделали шаг, другой…

Солист запел громче, чувственней, а огоньки растянутой над ними гирлянды вспыхнули ярче софит. Никого не осталось, кроме них. Алика улыбнулась. Где и когда ещё творить подобные глупости, как не здесь и сейчас, где никто назавтра и не подумает вспомнить пару приезжих, неуклюже двигавшихся под песни уличных музыкантов.

Впрочем, с “неуклюже” Алика, пожалуй, была чересчур категорична: они с Ильёй были идеальным тандемом. Во всех смыслах. Если они делали совместный проект, то остальные блекли на их фоне; если выступали вместе, то брали призовые места; если путешествовали вдвоём, то всё, что в любое другое время раздражало, ускользало из поля зрения мелкими неприятностями; если танцевали — не оступались.

Они всё время двигались в одном ритме.

— Помнишь, мы танцевали на Выпускном? — дыхнул ей на ухо Илья.

— Помню, конечно, — Алика кончиками пальцев погладила его по шее и положила ладонь на грудь. — Это было… Странно. Я тогда не знала, куда деваться. Я злилась и мне хотелось плакать. Ты уезжал, а я оставалась. И, наверное… Я просто не знала, как всё будет. Без тебя. Ты ведь был лучшим человеком во всей школе.

Алика поднырнула под его рукой, в повороте пряча опалённые смущением щёки. В последнее время она слишком часто говорила Илье всё, что думает, и от этого становилось не по себе. Случайно оброненное слово могло обернуться против неё в любой момент. 

— Ты тоже, — вздохнул Илья, когда она снова оказалась близко. — И когда ты сказала, что не веришь в отношения на расстоянии… Не знаю, я был в ужасе. Думал, мы больше никогда не увидимся.

Страницы: 1 2 3 4