Кончики пальцев соприкасаются, и Джейк медленно подтягивает к себе Сандру. Между ними искрит напряжение вспышками, обжигающими странным теплом. Рука Джейка — на талии, не касается обнажённой кожи, учтиво и галантно, и Сандра недоумевает, откуда в нём эта джентльменская галантность. Она должна читать людей. Должна уметь различать.
Не различила.
В его глазах нет ярости и стали — только горькая усталость и обречённость. И под пальцами Сандры мышцы каменные, твёрдые — напряжённые. «Он не может ни на секунду расслабиться, — думает Сандра. — Даже во время танца, даже после виски…»
Джейк увлекает за собой Сандру в медленном танце так же уверено, как оказывает первую помощь. Мелодия старая, как будто с пластинок или ретро-фильмов, а они оба — герои какого-то мюзикла.
Их притягивает друг к другу, как магнитом, ближе и ближе. И танец становится иным: чуть пьянящим и интимным. Они двигаются медленно, пластично, переплетаясь не телами — душами!
Они совпадают воедино, понимая друг друга без слов.
Сандре хочется о многом расспросить Джейка, но эти вопросы и чувства — смутные, непонятные и до ужаса глупые. Поэтому она просто молчит.
Когда мелодия замолкает, они ещё какое-то время стоят, не в силах расстаться. Джейк касается её губ, и Сандра смело отвечает. Его губы горчат болью и отчаянием, но от них невозможно оторваться.
Этот поцелуй ничего не значит и не меняет между ними. Он просто горькое лекарство от тревог и боли на один миг.
Они отстраняются и пристально смотрят друг на друга. В глазах — вспышки нежности и счастья и отражение городских огней. Когда Джейк предлагает поговорить позже, Сандра не отпускает его, а решительно обнимает за шею и уверенно шепчет:
— Всё будет хо-ро-шо.
— Ты не представляешь, сколько раз я слышал эти слова, — обречённо вздыхает Джейк, прижимаясь щекой к её макушке. — Но тебе я почему-то верю.
Сандра прикрывает глаза и поглаживает руку Джейка, а он крепче притягивает её к себе. Сердца замирают в груди от переполняющего их тепла и спокойствия.
Они — спасательный круг друг для друга в океане бесконечных проблем.
Её жизнь в последнее время стала такой насыщенной, что она совсем забыла о том, что собиралась с ней покончить.
Если бы мне довелось составить список книг, которые подтолкнули меня к писательству, то повесть «Пока я на краю» определённо была бы на первом месте. Кроме того, что эта книга на протяжении пять лет поддерживала меня, когда опускались руки и казалось, что я ни на что не годна, она показала мне, что о реальности не только можно, но и нужно писать. О реальности без шаблонов и стереотипов, без калек с американских сериалов — и что это можно делать интересно.
В последний раз я читала эту книгу в 2021 году, когда работа в летнем лагере опустошила меня до дна, и с тех пор не возвращалась, так что, можно сказать, открывала для себя эту книгу заново. И с удивлением поняла, что авторы заговорили о манипуляторах, абьюзе и актуальных социальных проблемах до того, как это стало мейнстримом и вылилось в тонны «литературы травмы».
Я помню, как приводила эту повесть в пример на итоговом сочинении по теме отцов и детей, и сейчас, перечитав, ещё раз убедилась в том, что тема взаимоотношений старшего поколения и младшего здесь отражена очень хорошо. Потому что она не ограничивается конфликтами. Куда важнее здесь то, как изображена зависимость старшего и младшего поколения друг от друга, их тесная взаимосвязь, которая выражается не только в конфликтах, но и в необходимой поддержке.
Сами авторы в предисловии пишут о том, что эта повесть адресована не только подросткам, но и их родителям — и это оправдано. Я бы, пожалуй, назвала это книгой-иллюстрацией, книгой-предостережением: что происходит с ребёнком, если вокруг нет ни одного взрослого, которому можно доверять и который считается с ребёнком, и в чьи лапы может попасть такой ребёнок.
Раньше я видела только одну линию взаимоотношений: Алка-родители. Эта линия разбивалась для меня на две: негативная — Алка-мать; позитивная — Алка-отец. Но теперь я увидела, что на самом деле эти две линии взаимоотношений Алки с родными интересным образом запараллеливаются с линиями взаимоотношений Алки с посторонними людьми, и выходит так, что линия Алка-отец=Алка-Борецкий, Алка-мать=Алка-Яков. Почему именно так, поясню ниже.
Итак, несмотря на измену, из двух родителей Аллы я всё-таки отдаю предпочтение её отцу. Как муж, он, вероятно, не самый хороший человек, хотя в его оправдание могу сказать, что мать Алки в принципе не самый хороший человек и ведёт себя со всеми как токсичный манипулятор, талантливо прикидывающийся жертвой, но как отец — хороший. Пока мать старается направить Алку по нужному ей пути, отец отстаивает свободу Аллы, где может и считает разумным, и среди всех окружающих его людей (женщин!) дочь в приоритете: «Потому что ты… — замялся папа, — в общем… женщин может быть много, а ты у меня одна. И я с тобой разводиться не хочу».
Однако отношения с отцом у Алки начинают развиваться только после появления в её жизни инструктора по вождению Александра Борецкого. И именно знакомство с Борецким возвращает Алке вкус к жизни.
Раньше мне казалось, что всё дело в экстремальном вождении: адреналин, азарт, страсть заполняют пустоту в душе, скрашивают серость будней. И, на самом деле, таков и был план Якова: дать депрессивному подростку гиперфиксацию, за которую он будет цепляться и ради которой будет продолжать существование. Так и вышло, что Алке — экстремальное вождение, Фросту — мотогонки и спортзал, Васе — «Дом, в котором»…
Это не исцеление, это не заполнение пустоты, которая разверзается внутри, — это фикция: забери у человека гиперфикс — он умрёт. А это и нужно было Якову: полный контроль над подопечными (до образа антагониста повести я ещё дойду). И от спасения Веры-Венеры Яков отказывается не столько потому что ему Алку нужно поймать на крючок чувства вины (можно было Алку поймать на этот крючок через Васю), сколько потому что он помочь ей не способен. «Она же пустая внутри, — вдруг поняла Алка. — Выгорела. Она уже мёртвая. Яков прав…» — так думает Алка, когда вытягивает Веру в кафе на долгий разговор и уже думает сдаться, но вдруг обнаруживает, что способна заполнить пустоту внутри Веры.
Потому что человеку нужен человек.
Поэтому я внимательно присмотрелась к взаимоотношениям Алки и Борецкого, и поняла, что её не экстремальное вождение вытащило — инструктор! Взрослый, влиятельный, известный в городе человек, который относится к ней как к равной, слушает её, понимает — это то, что Алке было нужно после вечно пропадающего на работе и у любовницы отца и матери-манипулятора. Ей не так было важно научиться водить, как было важно заслужить его одобрение: она «чуть не умерла от гордости и радости, когда он перешёл на ты». Из всего окружения Алки Александр Борецкий становится первым взрослым, который общается с ней как с равной, тем не менее, не нарушая социальной дистанции: «То есть ты, — бесстрастно продолжил инструктор, — сопливая девчонка, которая две недели назад педали путала, выбрала оптимальную траекторию». И его поддержка становится для Алки опорой, помогает Алке обнаружить в себе то, чего прежде она не замечала: быструю реакцию, логическое мышление в сложной ситуации (это проявляется гораздо раньше сцены с собакой: когда она спросонья чувствует, как в комнату входит отец, и, находясь в полусне, готовится отбиваться).
И уже после появления у Алки «надёжного взрослого» — я бы так охарактеризовала Борецкого, — после опыта коммуникации в диалоге на равных, она начинает так же выстраивать отношения с родителями: она говорит матери всё, что душила в себе прежде и что подкрепляло её угнетённое состояние; она обнаруживает в отце то, чего раньше не замечала. И из её родителей «надёжным взрослым» становится именно отец, способный признать свои ошибки («…мне твоя фраза про полную ясность в душу запала. Я столько лет врал, что больше не могу»), увидеть её по-новому, взрослой («Я как-то не заметил, что ты выросла») и быть рядом («Если нужна помощь, ты лучше ко мне, хорошо?»). В конце концов, именно выстроенное доверие между Алкой и отцом спасает их всех: и Алку, и Веру, и Хантера.
Однако в окружении Алки есть не просто «ненадёжные» — крайне токсичные взрослые: это мать и Яков. Они оба манипулируют близкими людьми: пользуются их доверием и своим влиянием ради собственной выгоды. Но если Яков делает это тонко, так что человек с радостью готов вестись на манипуляции, то мать делает это крайне топорно, чем раздражает до зубовного скрежета. Добровольно жертвуя собой (делает вид, что не знает о любовнице; готовит, когда её об этом не просят; терпит боль и т.п.), мать искренне обижается и злится, что эту жертву никто не ценит и пытается заставить это ценить через манипуляции и перекладывание ответственности: «Дура ты, Алка, — в сердцах сказала мама. — Вот так взяла все сломала. Семья не один год строится. И сломать ее можно одним словом, а вот сохранить…» А когда жертва не оправдывается и семья распадается, а отец и Алка начинают чувствовать себя лучше («Только что отец сообщил ей, что уходит из семьи. А настроение почему-то улучшилось. И как будто земля под ногами появилась»), мать вдруг оказывается абсолютно беспомощной: не способной найти работу получше, не способной поесть, вымыть посуду. И в параллели Алка-мать именно Алка становится взрослой. Вероятно, поэтому отец просит Алку остаться жить с матерью.
И есть в этом что-то грустное.
Впрочем, не одними взрослыми Алка спаслась: у неё есть Валера. И мне видится, что в перспективе они могут стать хорошей парой: у Валеры к Алке — симпатия, интерес, готовность помочь; у Алки к Валере — доверие. Валера знает обо всём, что было в её жизни, он всегда рядом, всегда был готов подхватить и протянуть руку помощи, даже когда не понимал, для чего всё это — в конце концов, Валера спас Алку. Притом не только тогда, когда поднял на уши академию МВД, но гораздо раньше! Когда Алка поддалась манипуляциям Якова, поверила, что она особенная, исключительная, уникальная, когда она захотела быть, как Яков, и стала подражать ему, манипулируя преподавателями под молчаливое одобрение одноклассников, именно Валера честно признался ей, что это не по-настоящему: «Ты не живёшь, ты собой в игрушку играешь. Ну и как бы смотреть прикольно, но лезть туда неохота». Такие слова от человека, который стал Алке значим, который во всём слушал её и поддерживал, разбивают иллюзорную реальность, созданную Яковом для Алки, и она начинает мыслить трезво.
И как Валера становится для Алки опорой, так его брат становится опорой для Васи, а Алка — опорой для Веры.
Если же проанализировать всех подростков-суицидников в повести, то взаимосвязь поколений становится ещё ярче, ещё… Ужаснее? Потому что приводят подростков к мыслям о суициде, не прямо, а косвенно, может быть, именно такие взрослые, как мать Алки: ненадёжные, недовольные, манипулятивные и озабоченные не реализацией ребёнка как личности, а самореализацией через ребёнка.
Мать Алки давила на неё, пытаясь вылепить идеальную дочь, которой можно было бы похвастаться на форуме «Мамочки подростков», а отцу просто не было дело до дочери за всей его ложью.
Мать Фроста сдувала с него пылинки, потому что думала, что он хрупкий, потому что сама видела себя в образе матери, жертвующей всем ради больного ребёнка, а он внутри был крепким и рисковым.
Родители Васи делали из него вундеркинда, потому что хотели быть родителями вундеркинда, тогда как он давно понял, что он не такой и это разочарование в себе, не замеченное родителями, привело его к кризисному состоянию.
Вера вообще осталась без поддержки: мать не способна принять дочь такой, какой она есть, но ненавидит не её, а себя (если верить Нюше, сестре Веры, то мать любит Веру, но не может это выразить — и мне думается, что это потому что где-то внутри мать Веры думает, что она сделала что-то не так, что она виновата в чём-то); а отца так и вовсе нет.
И спасают подростков — взрослые, которые поддерживают и принимают их. Алку, как я уже выше упоминала, спасает Борецкий, а потом и отец. Фроста — полагаю, тоже Борецкий. Васю — его учитель по шахматам Леонид Наумович. Только у двух девушек, Веры и Наташи, нет надёжного взрослого плеча — и именно они легко продавливаются Яковом и совершают попытку суицида и суицид.
Что касается образа Якова… Раньше мне не была понятна схема его деятельности: откуда у него деньги на оборудование, откуда у него такие спецы, как он находит людей и цепляет их. Теперь всё развернулось передо мной довольно ясно, зато теперь непонятны мотивы. Это не заработок, потому что зарабатывал Яков с грантов, социальных реклам и заказов (а ещё, полагаю, брал деньги с тех, кто замечал, что с ребёнком что-то не так и просил вывести из пограничного состояния — например, с Борецкого); это не известность и слава, потому что Яков действовал из тени, косвенно, редко появляясь перед клиентами; это не зависть, потому что соперников на его поприще не было.
Остаётся одно — власть.
Яков — манипулятор. Нет никаких сомнений, что он наслаждается тем, что сумел создать такую паутину потенциальных суицидников, цепляющихся друг за друга, живущих с постоянным чувством вины за смерть другого, которое гораздо болезненнее, чем пустота. Однако не одним удовольствием мотивирована его деятельность. В эпизоде, когда Хантер понимает, что это Яков натравил СМИ на группировки, подобные «Синим китам» и пр., которые действуют совсем не так, как его группировка, впервые можно видеть всегда спокойного и невозмутимого Якова раздражённым: «То, что бездарных дилетантов в соцсетях прижмут, — это очень хорошо. Потому что они только путаются под ногами и вредят. (Тут Алка впервые услышала в голосе Якова Ильича раздражение)». Важно не то, что Яков привлёк внимание СМИ к реально опасным группировкам, важно то, что он называет их «бездарными дилетантами» и что злость его вполне искренняя, не разыгранная перед Алкой и командой.
Это позволяет предположить, что Яков, противопоставляя себя дилетантом, подразумевает, что он — мастер в этом деле. Мастер доведения людей до суицида.
Приложение, оформленное в виде выдержек из уголовного дела, подкрепляет эту догадку. «А тут Яша, который, вместо того, чтобы повиниться, начал доказывать, что двадцать процентов населения Земли — генетический брак, которым не жалко пожертвовать», — эта косвенная цитата Якова в совокупности с его концепцией вывода из суицидальных состояний через обострение изображает Якова не просто как манипулятора-игрока, а как человека с непомерной гордыней. Он как будто бы решил управлять естественным отбором: оставлять тех, в ком видит талант и кто может быть полезен (Алка с её действием в кризис, Пантера-хакер, Зёма-режиссёр, дочь Борецкого как крючок для его денег и опыта и пр.), а остальных уничтожать.
Последнее предложение — сильная позиция в литературе. И тот факт, что последнее предложение сообщает читатлю, что никаких смягчающих обстоятельств следствие не установило, подчёркивает, что Яков не сумасшедший, не безумный — это расчётливый, самолюбивый человек, решивший поиграть в бога с теми, кто заведомо слабее, кто ведомее, кто лишён опоры и поддержки.
И это возвращает читателя к мысли, которую я озвучила в начале: ребёнку нужен взрослый; человеку нужен человек. Чтобы не оказаться на краю.
Она была хороша, когда с тонкой улыбкой благодарила бортпроводниц за воду и выбирала курицу на обед.
Она была хороша, когда вываливалась из туалета с каплями на румяном лице и, отвечая на все вопросы Ильи одним лишь безразличным взглядом прозрачно-голубых глаз, падала на место у окна и натягивала бархатистую маску для сна до самого кончика носа.
Она была хороша, когда, зажимая в зубах паспорт, на бегу, под грохот сотен колёсиков и ног по железному полу рукава, собирала чёрные, помятые после утомительного восьмичасового перелёта, волосы в пучок.
И даже сейчас, когда этот пучок превратился в возмутительное лохматое безобразие и сполз с макушки на уровень затылка и покачивался перед носом Ильи в такт быстрым уверенным шагам, она была хороша.
Как и всегда, впрочем.
Илья не удержался от усмешки, когда Алика, сверившись с телефоном, кольнула его ледяным взглядом через плечо и решительно свернула направо так, как будто бы каждый день прилетала в Шереметьево и каталась на «Аэроэкспрессе». Её серебристый бронированный чемоданчик смешно подпрыгивал на плитках рядом с Ильёй. Илья покосился на вылезшие из-под толстовки часы: в своём раздражении Алика, пожалуй, была не так уж не права, до отправления «Аэроэкспресса» оставались считанные минуты.
— И как я на это согласилась? — буркнула Алика, когда они с Ильёй отыскали свободные места на втором этаже хвостового вагона, и со стоном вытянула ноги на сидение напротив.
— О чём ты? — прищурился Илья, запуская руку во внутренний карман кожанки.
Он вывел телефон из авиарежима и отписался матери, что они долетели и приземлились более, чем удачно. Алика своей матери отписалась, кажется, гораздо раньше: когда ворчала сквозь зубы на людей, повскакивавших со своих мест за ручной кладью и застрявших в проходах ещё до полной остановки самолёта.
— Забей.
Алика неопределённо взмахнула рукой и прислонилась лбом к уголку окна. Илья сочувственно поморщился: она не сомкнула глаз во время полёта, как ни старалась, и сейчас могла бы быть ворчливее, чем обычно, но, видимо, держалась из последних сил. Илья решил не напоминать ей, что впереди ещё сорок минут на аэроэкспрессе, потом на метро, и только потом она сможет раскинуться на большой кровати в гостинице.
Откровенно говоря, на то, что в номере их ожидает огромная двуспальная кровать, одна на двоих, разумеется, Илья ожидал более бурную реакцию. Потому что он был крайне обескуражен: при бронировании он указывал «Стандарт» с двумя раздельными кроватями.
Алика же, стянув белые кеды, а потом и носки, прошлёпала босиком к кровати и рухнула поперёк неё лицом вниз. Илья аккуратно приставил чемоданчик к столу, над которым висел телевизор, и тяжело вздохнул, не зная, что и сказать.
Алика выкинула руку в сторону, чуть покачнулась, подтягивая к себе ближайшую подушку, и положила на неё подбородок. Илья прислонился к стене, улыбка невольно скользнула по губам. Рассеянный бледно-розовый утренний свет ложился пятнами по полу к кровати и плясал крохотными солнечными зайчиками от серебряных колец на руках Алики. Острый профиль казался окутанным золотой дымкой. За окном пока было тихо, но это ненадолго: когда выбираешь гостиницу недалеко от Кремля и Охотного ряда, будь готов к вечно кипящей жизни на расстоянии протянутой руки.
— И почему у нас вечно всё, как в дурацком ромкоме? — протяжно вздохнула Алика и посмотрела на Илью.
— Я правда выбирал две раздельных кровати, — нахмурился он. — Не понимаю…
В дверь постучали: администратор принёс в номер халаты и ванные принадлежности. Когда Илья с ним распрощался, Алика успела скинуть джинсовку на спинку одного-единственного стула, выставить кружки на стол и распотрошить пакет с вкусняшками. Теперь на столе валялось три фитнес-батончика и один фантик.
— Надеюсь, халата два? — вскинула брови Алика и кивнула на стопку в руках Ильи. — А то одному из нас придётся ходить голым.
— Я был бы не против…
Алика закатила глаза, с набитым ртом фыркнула что-то, отдалённо напоминающее «кто бы сомневался», и, дожёвывая батончик, хлопнула дверью ванной. Илья вскинул бровь. Он не успел бы досчитать и до трёх, если бы начал, когда в приоткрывшуюся дверь требовательно проснулась бледная рука со свернувшимся у сгиба локтя в клубок лисёнком. Илья перекинул через неё полотенце, халат и вложил в ладонь гель для душа с шампунем. Рука исчезла. Защёлкнулся замок.
— Спасибо! — глухо откликнулась Алика, и за дверью зашумела вода.
Илья сходил в коридор, чтобы налить воды в чайник из кулера, засыпал в одну кружку обе порции отельного кофе, а в другую — заварочный пакетик травяного чая из их запасов. Вытащил из чемодана ноутбук.
Умные часы прислали напоминание: в 16:15 нужно быть в одном из главных ВУЗов страны, чтобы попытаться получить звание лучшего выпускника этого года. Выступление у него готово ещё не было. Так, какие-то наброски, которые они сочинили вместе с Аликой в аэропорту в ожидании рейса. Теперь их нужно было оформить в нечто адекватное.
Щёлкнул чайник. Илья сосредоточенно залил кипяток в кружки и с ногами забрался на стул. Мозг отказывался работать, как и заюзанный тачпад, впрочем. В глазах начинало рябить от библиографии опубликованных статей, списка достижений и мероприятий, в которых он принимал участие. Всю учёбу Илья задавался вопросом, ради чего это всё, и сейчас, сидя в отеле в Москве в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади и слушая, как плещется вода, под которой моется Алика — единственный человек, который знал его, видел насквозь от макушки до пят! — думал, что, вероятно, ради этого момента.
А может быть, это просто навалилась усталость — Илья потёр глаза, сжал переносицу и зажмурился. Буковки прыгали перед глазами, не желая собираться в одну картинку.
Приезжали из «Битвы экстрасенсов». Каждого посылал нафиг, никто не послал обратно. Зато сказали, что я — дух покойного дедушки хозяйки. Врут. Он уехал 2 года назад.
(видимо, поэтому в нынешних БЭ некоторые колдуны матерят нечисть на чём свет стоит: на всякий случай, вдруг на них там Домовые матерятся)
Как эта книга бросает читателя с места в карьер и погружает в будни Домового и Кота, к которым впоследствии присоединяется пёс Халк, так и я начну сходу, не бродя вокруг да около. Что «Дневнику Домового» не один и даже не два года, ощущается сильно. Даже не так: он читается как сборник бородатых анекдотов, забытый где-нибудь на даче или в туалете условным Хахалем.
Поначалу всё шло неплохо: мне было любопытно, местами забавно вылавливать, как на удочку, отсылки, аллюзии, реминисценции, узнавать ситуации, упоминания известных мне фильмов, передач — и в чём-то разделять эмоции Домового. Однако чем дальше я читала, тем меньше в произведении становилось Домового: вместо условного Нафани или Кузи, вместо Домового — духа капризного, своенравного, но тем не менее оберегающего покой дома или семьи, проступал образ высокомерного, себялюбивого, премерзейшего мужлана, притом убеждённого холостяка, а потому ненавидящего брак, женщин и всё, что с этим связано.
По поверьям Домовой следит за домом, помогает по хозяйству. Что делает этот Домовой? Устраивает бардак: «Завтра приезжает хозяйка. А почему бы нам не разбросать её шмотки по квартире? Пиндюлей-то не мне получать!» При этом нельзя сказать, что Домовой этих своих домашних не любит: он скучает по Коту, отправляется с матерью хозяйки в путешествие, скучает по хозяйке — и даже переезжает вслед за хозяйкой. Но тем не менее выглядит это не как порыв души (а таковая у Домовых в наличии? Нечисть всё-таки!), а как обязанность.
По поверьям Домовой душит и щипает хозяев, если они причиняют ему зло, не нравятся ему, а здесь Домовой просто так досаждает тем, кто ему и молоко ставит, тем, у кого живёт по доброй воле. Просто так душит Хахаля (или Хахалей? Домовой вообще их различает? Почему душит, из ревности?), просто так душит хозяйку: «Ночью душил хозяйку по старой привычке», «Пойду, наверное, хахаля подушу. Никак не могу избавиться от этой привычки…»
Когда я открывала эту книгу, то ожидала юмор, изрядно приправленный мистикой, потусторонним, подкреплённый русскими народными поверьями и представлениями о домовых. Но никакой мистики в истории, к сожалению, нет. Домовой — это или закоренелый холостяк, или несчастный в браке мужик, который пишет свои дневники для таких же мужиков.
Во всяком случае, в какой-то момент образ Домового подчистую слился с образом автора — и виной тому внезапная вставка от третьего лица, которую иначе как «стрелка с Лешим» обозначить я не могу. Внезапно читатель вырывается из мыслей Домового и смотрит на всё как бы издалека, но при этом стиль совершенно не меняется. Вот как повествователь говорит о медведе: «…Домовой махнул рукой в сторону одиноко стоящей березки, из-за которой выглядывала огромная задница медведя. Леший взглянул на чудеса маскировки и, сокрушённо покачав головой, прикрыл рукой глаза» — ирония менее экспрессивна, но тем не менее сохраняется, из-за чего теряется очарование и уникальность Домового как персонажа.
В результате, на первый план выходит автор. Вообще-то я не люблю говорить об авторской фигуре в произведении, а предпочитаю крутиться исключительно вокруг событийного, сюжетного плана — вокруг формы, содержания и идеи. Однако здесь не увидела ни того, ни другого, ни третьего в достойном воплощении.
Поначалу, признаю, мне было читать местами забавно и даже интересно. Где-то к середине автор слишком увлёкся созданием гипертекста, и от всех этих отсылок и аллюзий стали поскрипывать зубы, а к концу стало уж совсем невыносимо.
Если в начале органично сочетались бытовые шутейки, наблюдения за жизнью кошачьих и отсылки на «Поле чудес», «Великолепный век» и пр., создавая какой-то особенно уютный дом и воссоздавая кото-домовой быт, то к середине автор слишком заигрался в эрудита. В нескольких рецензиях на книгу увидела, что автора хвалят за большое количество отсылок и называют это изюминкой и что недостаточно образованным людям не постичь и не вкусить этот текст. Так вот, я в корне не согласна.
Во-первых, все отсылки не просто «довольно прозрачные», они прямо-таки бьют в лоб: «абыр валг»; «выйти из сумрака»; Моисей и карта Израиля; «встреча кишкоблудов на Эльбе», «Чемодан — вокзал…» — и достаточно жить в то же время, что и автор, чтобы все их считать.
Во-вторых, эти отсылки не несут абсолютно никакого смысла: было время, когда я как сетевой автор любила щедро рассыпать цитатки из только что просмотренных фильмов, сериалов и прочитанных книг по своим текстам, а потом поняла, что если это не работает на историю, то утяжеляет текст. И вот в «Дневнике Домового» — как раз эта история. Сначала шутейки и отсылки про «Поле чудес», Жириновского, «Битву экстрасенсов» и тупых качков, сидящих на анаболиках забавляют. Но потом этого становится всё больше и больше — пожалуй, даже слишком много, так что теряется смысл самого повествования. Всё меньше остаётся личности Домового (это в дневнике-то!) — всё больше каких-то элементов культурного кода, актуальных для автора, но частично потерявших смысл в настоящее время: «спрашивали, с какого мы района и есть ли чо» (ладно, девяностые кончились, но не прошли); «Смотрели с котом РЕН-ТВ. Кот не верит, что директор канала — мой двоюродный племянник. Через час просмотра сказал, что вполне возможно» (про РЕН-ТВ только ленивый в своё время не шутил); «Пришёл дед, предложил познакомить его с Крупской. Кот сказал, что не доверяет женщине, которая 90 лет не может похоронить своего мужа» (про Ленина тоже только ленивый не шутил). И это изобилие изобличает автора, лишает его текст искры и креативности.
В-третьих, к последней трети книги автор начинает уж слишком упиваться своей эрудированностью, потому что из отсылок на поп-культуру доходит до библейских отсылок, однако его шутки становятся абсолютно… Никакими. Египтяне и бомба? Колчак и красные (опустим, что Колчак в Египте)? Моисей и земли Израиля? При этом они сыплются как из рога изобилия: если поначалу отсылки перемешались с оригинальными шутками, то к концу каждая дневниковая запись строится на отсылке: «…бутылку? Об голову?…», «Все время говорит, что при СССР было лучше, но не перестаёт жрать российский сыр», «сидит в подвале, поёт «Боже, царя храни»»… И я чувствовала себя алчным раджой, которого «Золотая антилопа» сперва осыпала золотом по копеечке, а потом утопила в золоте, превратившемся в черепки.
Словом, к концу продираться было тяжело.
Ко всему прочему, к финалу автор ещё и оседлал двух «коньков»: шутки про Вассермана в астрале (а в путешествии в Египет ещё и про бомбы и египтян — очень оскорбительно и узколобо, как по мне) и про несчастную Зинаиду Захаровну. Отвратительно читать десяток страниц глумления над толстой женщиной, которая постоянно ест. В целом, ещё с самого начала мы поняли, что она крупная и будет есть — но нет, автор смакует подробности описания объёма её задницы, её силищи, её аппетита. Сравнивает её с китом, сравнивает её с машиной и насмехается над Кузьмичом, который искренне очаровался этой женщиной. И это вдвойне странно, потому что мы читаем дневник Домового — духа родом из Древней Руси, где женщине, хозяйке, не полагалось быть тростиночкой, куда ценнее была баба в теле, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдёт. И, пожалуй, именно эти шутки укрепляют меня в мысли о некотором «мужланстве» автора.
Единственной фигурой, вызывающей у меня положительные эмоции, оказался поп. Круче экстрасенсов, дружелюбнее Домового: приходит с кадилом, с шоколадкой, с китикэтами — истинный дипломат. Ещё и в христианство предлагает обратиться. Даже Домовому.
К концу, кстати, рушится лор. Не то чтобы в этой истории был какой-то лор, но к финалу Домового вдруг все начинают видеть, кроме хозяев, все с ним разговаривать, начинают появляться Гоголь, Булгаков, Пушкин, Тутанхамон, как будто им больше нечего в загробном мире делать, откуда-то берётся дед-коммунист и немцы, Колчак, Паулюс, а сверху ещё и таракан Антон, и неадекватный Заяц…
Вся эта финальная какофония в совокупности с самоповторами дали мне понять, что история должна была закончиться гораздо раньше и не выйти за пределы ЖЖ, но и автору, и издательству слишком лакомым показался кусок в виде читательского внимания — так получился «Дневник Домового»: в самом начале забавный и даже очаровательный, а к концу тошнотворно мужланский, с откровенным высокомерием и издевательством над обитателями дома Домового.
И дарю вам открыточки с героинями «Тёмных переулков» и «Dragon Age»
В моих историях главные всегда героини: девочки, девушки, женщины — магессы, полицейские, воительницы или просто школьницы. Не знаю, связано это с тем, что мне как женщине проще прописать женщину, или с тем, что в мире хватает историй, в центре которых мужчину, или с тем, что мне хочется стать кем-то большим, кем-то ярким и таковыми становятся мои героини, или с тем, что я просто-напросто счастлива быть женщиной!
Они не похожи друг на друга: внешне холодная Алика боится доверять; любопытная Варя бойко защищает друга; сдержанная Вика восстает против насилия и несправедливости; ветреная Эля ищет себя.
Мириам Кусланд держит меч, которым помогает Лелиане вершить судьбы мира, Ровена Тревельян рвётся исследовать тайны мира, а Ребекка — поддержать баланс.
У них хватает силы, стойкости и упрямства, чтобы писать свою историю! И в этот праздник я хочу пожелать, чтобы нам хватало упорства и смелости мечтать и воплощать свои мечты в реальность.
Расположившись на обитом красным полубархатом кресле с высокой спинкой, больше напоминающем трон, Мириам листала трактат о духах и демонах, пока Эммрик собирал вещи. Хотя суетился по большей части Манфред, то и дело посвистывая не то восторженно, не то негодующе, не то обиженно. Эммрик только командовал и иногда поднимал в воздух книги, склянки, записные книжки и графитовые стержни, опуская их прямо в руки Манфреду.
Мириам, с трудом сдерживая усмешку, наблюдала за этим поверх страниц. Годы странствий научили её не привязываться к вещам: они могут повредиться, потеряться, стать причиной нападения — они будут якорем тянуть ко дну. Поэтому и на причал в Доктауне Мириам сошла налегке: с тяжёлым от золота кошелем, надёжно пришитым к нижней рубахе, да с зачарованной сильверитовой саблей — подарком капитана в благодарность за помощь с антаамом. И с парой безделушек, которые неделю назад обернулись ей головной болью.
Так что внутренне Мириам была согласна с Хардинг, настаивающей на том, чтобы Эммрик наполнил походную сумку лишь самым необходимым, но наяву поддержала Эммрика. В конце концов, за свою долгую жизнь он практически не покидал пределов Некрополя, а Хардинг звала его не на разведку, а на пикник.
О том, что Ферелден буквально тонет в скверне и пикник в окружении порождений тьмы — то же самое, что обед в зале Некрополя, Мириам благоразумно умолчала. Хардинг не хуже неё понимала опасность и, наверняка, разведала обстановку, прежде чем тащить с собой неприспособленного к походной жизни интеллигентного мага. Просто Хардинг тянуло на родину, домой — и Мириам не имела права останавливать её.
В конце концов, и её мысли время от времени возвращались к трём коротким словам, сложившимся из обведённых в кружочек букв Песни Света. К трём коротким словам, за которыми — рыжие волосы, нежный голос и твёрдая рука. К трём коротким словам, перекидывающим мост отсюда, из Тени, домой. Но Мириам не могла себе этого позволить.
Если кто-то узнает пароль, если кто-то услышит, увидит, заметит, догадается… Если только заподозрит — всё закрутится по новой. И Мириам придётся сражаться с соратниками, вместо того чтобы свергать осквернённых древних эльфийских богов.
Мотнув головой, Мириам вчиталась в предложение. Она не понимала и половины слов — изящной терминологии неварранских морталитаси, — но продолжала продираться сквозь строки. Сидеть в покоях Эммрика, слушать его взволнованные восклицания и делать вид, что проникается пониманием сущности духов, было гораздо приятнее, чем шататься по Маяку и отвечать на неудобные или дурацкие вопросы.
Эммрик ни о чём не спрашивал. Но если он заговаривал о себе, Мириам тянуло поговорить в ответ. Вот и сейчас, когда он остановился, озадаченно разглядывая разложенные вокруг походной сумки вещи, Мириам заложила пальцем страницу и заинтересованно подалась вперёд:
— Трудности?
— Не то чтобы, — Эммрик озадаченно потёр подбородок и взмахом руки возвратил на полку книгу. — Не думаю, что бестиарий мне там пригодится. Но я благодарен вам, Рук, что поддержали меня.
— Просто я подумала… Если бы в мой первый поход мне разрешили взять хотя бы зубную щётку, я была бы счастлива, — уткнувшись макушкой в спинку, выдохнула она.
Эммрик болезненно поморщился:
— Мне жаль. Полагаю, вы были достаточно юны, чтобы претерпеть подобные невзгоды?
— Боюсь, мне пришлось быть достаточно взрослой, чтобы разрешить подобные вопросы, — натянуто улыбнулась Мириам, но прежде, чем снова уткнуться в книгу, зачем-то добавила: — Мне было около двадцати.
Эммрик ахнул, и в его интонации было поровну и восторга, и удивления, и некоторого сочувствия. Мириам поджала губы и спрятала взгляд на пожелтевших страницах трактата.
Верный способ не выдавать себя был только один: ни с кем не разговаривать. Но это было совершенно невозможно.
Наверное, Мириам изначально нужно было притвориться немой, как гномки из Ордена Молчаливых сестёр, или давшей обет молчания во имя победы: тогда бы к ней не приставали с дурацкими вопросами и долгими откровениями, а с её языка не срывались столь опасные откровения.
Радовало, что Эммрик был достаточно деликатен, чтобы хранить их разговоры при себе, а не разносить по всему Маяку, как любила пересказывать Нэв их с Мириам разговоры Беллара. Эммрик, может быть, и вовсе не придал значения этому замечанию: вполголоса отпуская комментарии, он продолжил возвращать на места не нужные на пикнике вещи.
Парадный костюм Дозорного, украшенный косточками и клыками; две чайных пары; шкатулка с украшениями; ещё пара книг; перо и чернильница; белые рубашки — всё это вернулось на вешалки, полки, столы или в руки Манфреду, который, пискнув, нетвёрдой походкой двинулся по винтовой лестнице.
— Наверняка, в вашей жизни было куда больше путешествий, чем в моей… — вдруг снова заговорил Эммрик. — Неужели это не самое прекрасное, что может быть?
— Нет, — мотнула головой Мириам, и грустная улыбка растянула уголки губ. — Самое прекрасное, Эммрик, это любовь. И самое ужасное — тоже.
Вещи Эммрика так и повисли в воздухе. Он кинул быстрый взгляд на Манфреда, потом — за окно и наконец посмотрел на Мириам:
— Примите мои соболезнования по поводу вашего супруга, Рук. Мне жаль, что я не выразил их ранее.
Мириам знала эти соболезнования, произнесённые подчёркнуто-горестным тоном, не допускающим сомнения в искренности: они спасали говорящего от неловкости и смущения, но ничем не помогали ей. И как Эммрику никакого дела до Алистера, так и Мириам — до его сожалений. Погладив подушечкой большого пальца шершавый уголок страницы, Мириам кивнула:
— Спасибо.
Вещи Эммрика снова закружили над его головой. Футляр с зубной щёткой — в сумку; вычурная брошь — на стол; бритва — в сумку; алый галстук — в ящик; когда в воздухе закружила дополнительная пара чулок, Мириам не выдержала. И вместо того, чтобы уткнуться в книгу и на пятый раз прочитать одну и ту же страницу, перебарывая головную боль, она опять заложила большим пальцем страницу и взглянула на Эммрика снизу вверх:
— Ещё одна пара чулок, Эммрик, серьёзно? Дороги Ферелдена не похожи на песчаные пляжи Ривейна, не вымощены, как дороги Минратоса и Тревизо. Они куда больше напоминают Арлтанский лес. И, зная Нитку, она заставит вас ходить. Много, долго, по каменистым, кустистым дорогам, по склонам, вдоль оврагов и буераков. Вы действительно думаете, что вам понадобятся чулки?
Неделю назад объявили предварительные итоги зрительского читательского голосования в конкурсе «Новая Фантастика 2026», а вчера — окончательные итоги.
И я снова принимала участие — и снова заняла 4-е место в своей группе. Правда, на этот раз от 3-го места меня отделил не 1 балл, а целых 3… Зато поставили три «десятки», а не две, как в прошлом году, при этом ни одной «девятки»: пара семёрок, пятёрка и даже двойка (спасибо, что не единица).
Ощущения… Спорные.
Ещё до начала голосования я знала, какой рассказ в моей группе выйдет в следующий этап: во флуде, в рекомендациях к прочтению, да и просто этот рассказ активно лайкали и комментировали участники конкурса. Я этот рассказа, честно скажу, не поняла: не уловила ни смысла, ни красоты языка — отрывистые диалоги, все куда-то бегут, зачем-то отказываются от книг, потому что там буквы, которые сжигают существа из потустороннего мира, и всё дело происходит в Питере. Это всё, что осталось от рассказа в моей памяти.
В противовес, я отлично помню два вышедших в следующий этап рассказа из группы, которую я комментировала, хотя читала я их ещё в начале голосования, и помню восхищение, потрясение, удовольствие, испытанное при прочтении — и помню потрясающую глубину метафоризации и смысла одного из рассказов. И в этом, как по мне, и смысл «Новой Фантастики», смысл литературы вообще — изменить человека изнутри, что-то затронуть, а не быть альтернативой скроллингу.
Что нужно читателю-участнику «Новой Фантастики», я не знаю.
Концепт моего рассказа строится вокруг добровольного отказа от свободы выбора, поэтому и называется «По собственному желанию».
Один комментатор (к счастью, не из тех, кто меня оценивал) написал, что это обычные страдания обычной женщины среднего возраста, которая хочет изменить мужу (хотя ни слова про измену не было!), и что рассказ реалистичный, а фантастический элемент никакой роли не играет.
Половина голосовавших отметили слишком плотное, перенасыщенное описание будней — другая половина сказала, что это удачное решение, потому что подробное описание будней вызывает клаустрофобию, погружает в состояние героини, замкнутой внутри собственной системы.
Двое сказали, что персонажи — статисты, без чувств и эмоций. Двое — что главная героиня безликая и это играет на основную мысль.
Кому-то захотелось услышать истинный голос героини в конце рассказа, кому-то хватило и написанного, чтобы считать мою задумку.
Однозначно могу сказать, что в этом году отзывы мне было читать гораздо приятнее, чем в прошлом (можете вот тут посмотреть мой бомбёж, если пропустили). Если в прошлом году мне «предъявляли» за то, что героине, больше похожей на киборга, хочется сочувствовать (а в этом и была задумка), что живые люди бесят сильнее, чем она, то в этом году проблему, о которой я рассказала, считали все. Даже те, кто поставил «двойку». Отзывы, кстати, можете тутпочитать.
(Оценки меня, кстати, вводят в недоумение: вот есть отзыв —в нём никаких «предъяв», никаких указаний на недостатки, только пересказ смысла, темы, идеи, посыла. А оценка «четыре». Что не понравилось? Где не хватило? Сиди и гадай…)
И я всё ещё думаю, как расценивать этот опыт…
Вроде как оценка рассказа с 75 упала до 63 — это объективно.
Зато не две «десятки», а уже три — тоже объективно.
И даже смысл рассказа почти всем оказался понятен.
И вроде как и хуже не стало: я осталась на том же, четвёртом, месте. А быть четвёртой из двенадцати участников — это хороший результат.
Мне нравится участвовать в конкурсах, челленджах, движах — они меня раззадоривают, шевелят мою писательскую мышцу и заставляют выходить из зоны творческого комфорта. Щупать новые миры, новых персонажей, новые методы и смыслы.
Мне нравится пытаться в фантастику не в общем, а узком смысле: будущее, высокие технологии, ИИ, звездолёты — и прочие штуки.
Но некоторые отзывы не дают покоя, и проскальзывает мысль: ну его, пытаться, оставайся в реализме!
А мне интересно пробоваться в киберпанк и мне безумно нравится «По собственному желанию». Или нравился? Уже не знаю. И пока самой перечитывать его боязно, приглашаю прочитать его здесь(с картинками).
Лив — обычная сотрудница одной из множества корпораций. Она ненавидит свою работу и каждый день порывается уволиться, но каждый день не доводит дело до конца. Она не любит тренироваться, но делает это, чтобы соответствовать стандартам. Она живёт на автомате и уже не понимает, что чувствует: какое из чувств — её искреннее желание, а какое — приходит извне.
рассказ был написан на конкурс «Новая Фантастика 2026», 63 балла и 4-е место в зрительском голосовании, не прошёл в следующий тур
Прошу уволить меня по собственному желанию.
Лив поставила точку и сжала руку в кулак. Голографическая клавиатура рассыпалась в пространстве розовыми пикселями. Поставив на паузу прокрутку паттерна Анны на соседнем экране, Лив ткнулась затылком в подголовник и перечитала заявление. Горячо клокотавшие в горле уже третий месяц слова оказалось так легко превратить в текст. Внизу заявления равномерно пульсировал квадрат для личной подписи. Лив задумчиво погладила большой палец — микросхемы перчаток-манипуляторов отозвались колким электрическим импульсом. Одно прикосновение — и всё будет решено: заявление улетит на многоступенчатое согласование, и Лив окажется на свободе. А там, конечно, сумеет найти работу поинтересней — Лив самодовольно ухмыльнулась: три года калибровки паттернов, три года поглощения и анализа чужого опыта — она могла претендовать на любую должность.
И специалист по коммуникации с клиентами, и экономист, и управленец — после обработки сотен паттернов еженедельно она была готова к любой задаче. Разве что, не стала бы соваться в сферу разработки. Диалоги технарей были понятны не больше, чем создаваемые ими коды: каждое незнакомое слово могло оказаться как ключевым термином для бота-помощника, так и глупой шуткой между делом. На расшифровку их паттернов у Лив уходили дни и десятки кофейных капсул
«Но ты же понимаешь, — вкрадчиво парировал внутренний голос, — что ты калибровщик паттернов. Ты наблюдатель, аналитик. И ни одна серьёзная компания не возьмёт тебя на должность, которая требует действия. Это всё равно что нанять хирургом человека, который не отучился, а отыграл тысячи операций в примитивном симуляторе». Лив покусала губу: ей не приходило в голову такое сравнение, однако смысл в нём был. Естественно, ни одна крупная компания, которая заботится о своей репутации, не доверит клиентов специалисту без образования и хоть какой-нибудь практики.
Лив раздражённо махнула рукой наискосок, и заявление исчезло. Теперь весь экран занял паттерн Анны, как всегда невыносимо скучный в безукоризненной сдержанности. Для одобрения и загрузки в бота-помощника в нём достаточно было удалить сторонние ссылки и базы данных: все сотрудники грешили использованием корпоративного канала для личных нужд.
Одобрив паттерн Анны, Лив поставила на загрузку следующий. Это был паттерн Макса, и улыбка тронула уголки губ. Калибровать его паттерн ей нравилось больше, чем остальные. По крайней мере, это было забавно: специалист по коммуникации с клиентами, он постоянно засорял его нецензурной бранью и эмоциональными высказываниями. А ещё периодически забывал выходить из рабочей программы, и Лив приходилось часами переслушивать его бессмысленный трёп с коллегами.
— Посмотрим, кто выбесил тебя на этот раз, — хмыкнула Лив, обращаясь к подрагивающей на голографическом экране фотографии Макса, и запустила загрузку.
До полной загрузки оставалось 5,6%, когда сработал таймер. Его обволакивающая вибрация растеклась по всему телу; затянуло шею, закололо в локте, пальцы свело судорогой — пришло время плановой нейропаузы.
Лив стянула перчатки-манипуляторы, накрыла ладонью экран часов, чтобы остановить таймер, и протяжно вздохнула. Стоило приступить к самому интересному паттерну за день, специально оставленному напоследок, как нужно было прерываться. Впрочем, прерываться до начала работы было куда приятнее, чем вываливаться из процесса, поэтому Лив смиренно деактивировала гарнитуру и осторожно стянула с себя громоздкий шлем калибровщика: наушники, VR-очки, микрофон.
В глаза ударил яркий свет: жёлто-зелёный рекламный баннер бликами отражался на кафельной стене. Лив отодвинула в сторону складной столик и сползла с рабочего кресла. Тело прожгло тысячами мелких иголок — Лив качнулась на пятках, чтобы разогнать кровь, и повертела головой, разминая шею. За окном, как всегда, болталась реклама бюджетной косметики — совершенно бессмысленная на уровне трафика аэрокаров. Те, кто летают на них, способны выкупить если не целый бренд, то значительную его часть, и уж точно не променяют личного косметолога на увеличивающий объём губ на пару часов блеск. Взгляд упал на брошенный у кофеварки неоново-жёлтый тюбик с потёртыми буквами, в которых, впрочем, всё ещё угадывалось название с рекламного баннера. Лив спонтанно купила его недели две назад в «5-10». «Выходит, не такая уж и бесполезная реклама, раз ты это купила», — всплыло в сознании.
— Это всё корпорации, — злобно пробормотала Лив, потягиваясь. — Они просто хотят управлять нашими желаниями, и у них это неплохо получается.
Лив с тоской посмотрела на заблокированную дверь. Во время нейропаузы она обычно шла в спортзал на последнем этаже небоскрёба, где у неё был корпоративный абонемент. Мало того, что супруг и родители не уставали напоминать её, как важно поддерживать форму, так ещё и продвижение по карьерной лестнице стало возможным только среди тех, кто поддерживает ЗОЖ. И хотя никто не вносил это в перечень требований к соискателю, все понимали, что компаниям проще выдать корпоративный абонемент в спортзал и отправлять на ежегодные чек‑апы, чем оплачивать десятки больничных в год по обязательной медицинской страховке. Но сегодня Лив предпочла бы остаться в кресле и прослушать свежие сплетни в паттерне Макса, а потом, как и все, выйти в Сеть по корпоративному каналу и предзаказать на ужин готовую еду.
Всё, о чём Лив мечтала последние полтора года — просто дожить до выходных, чтобы погулять по страницам маркетплейсов, не вылезая из постели, под дурацкое кино на фоне.
А ведь когда она впервые переступила порог этого кабинетика, носившего гордое название «Лаборатория балансировки паттернов опыта», то начисто забыла о мечте стать искусствоведом и признала правоту отца, отправившего её учиться на программу по этике искусственного интеллекта. «Всё искусство сейчас — здесь, — говорил ей отец, перебирая демонстрационные образцы нейрочипов, которые ему прислали как добровольцу-тестировщику. — Научись ладить с искусственным интеллектом, и тебе никогда не придётся голодать». Теперь же её не восхищало ни похожее на стоматологическое кресло из дорогой дышащей экокожи с адаптирующимся под позвоночник каркасом; ни отделённый перегородкой уголок с капсульной кофеваркой и миниатюрным автоматом с батончиками, запас которых регулярно обновлялся; ни список паттернов на обработку, всегда встречающий её на голографическом экране у двери; ни обязательная часовая нейропауза; ни корпоративный абонемент в спортзал; ни трёхфакторная аутентификация вместо привычного доступа по карте; ни огромное окно, из-за которого город казался детской моделькой, склеенной из маленьких серо-рыжих блоков; ни зарплата.
Традицию раз в неделю ужинать вместе за большим столом и обсуждать душевные метания и насущные проблемы предложил Эммрик. Воспитанный среди могил и мертвецов, он жаждал жизненного тепла, которого не подарили ему детство и юность. С привычным оптимизмом его поддержала Нитка, от тоски по дому давно превратившая своё жилище в настоящий сад, а потом и Беллара, явно привыкшая в клане ужинать большой компанией.
Мириам считала это неуместным: за большим столом собирается семья. На Маяке же даже приятелями она могла назвать немногих: соратники по оружию — не больше. Однако её мнение мало кого интересовало. Её усаживали во главе стола и пускались в бессмысленную болтовню о том, сколько магических безделушек стащил у Эммрика Ассан, как газета в очередной раз переврала старое дело Нэв, чем закончилась очередная глава любимого романа Беллары из тевинтерского еженедельника, какой новый трюк выучил Манфред и насколько нелепыми находит Тааш платья посетительниц «Бриллианта» Кантори.
Всё это Мириам слушала вполуха, прикладываясь к серебряному кубку с отвратительно кислым вином чаще, чем следовало. Скрашивала эти ужины только стряпня Луканиса. Кроме того, что готовил он лучше всех, он ещё и получал истинное удовольствие от суеты по кухне и с искусностью истинного Антиванского Ворона угождал всем. Поэтому на тарелке Мириам всегда лежал сочный стейк, на тарелке Эммрика — сущая копия церковного сада, а блюдо Тааш буквально дымилось от острого перца.
Обыкновенно в такие вечера мысли Мириам возвращались в далёкое прошлое: в те вечера, когда она была юна и невинна, когда в их с братом отношения не вбил клин наследный тэйрнир, когда по её венам вместо крови не текла скверна.
Отец всегда сидел во главе стола. Он возносил молитву Создателю и Невесте Его: благодарил за возвращённую Ферелдену свободу, за процветание тэйрнира, за хлеб, воду и вино на столе. И только после этого слуги, шустрые и тихие, подгоняемые строгими приказами Нэн, выносили блюда. Ужин всегда начинался в тишине. Сперва был слышен лишь скрежет ножей и вилок по тарелкам, а потом отец тихим, глубоким голосом, заполнявшим всё пространство столовой, начинал разговор. Они говорили о погоде, об успехах Мириам в освоении танцевальных па и фехтовальных приёмах, о взаимоотношениях с эрлингами и баннорнами, о первых словах Орена.
Но говорили, только если отец спрашивал.
Мириам в голову не пришло бы выкрикнуть: «Это платье цыплячьего цвета леди Ландры куда больше пошло бы её фрейлине!» Даже если так в самом деле считала. Даже если леди Ландры не было за столом. Это значило бы выказать неуважение не только ей, но и отцу, столько вложившему в их с Фергюсом образование. Мириам также никогда не сказала бы: «В книге, которую мне передала Орианна, столь пикантная сцена между рыцарем и его леди вогнала меня в жар!» Это значило бы опозорить свой род, ведь, как известно, стены замка всё слышат — и среди прислуги обязательно найдётся тот, кто пытается услужить двум домам.
За столом Маяка царила сущая анархия. Соратники не утруждали себя ни изяществом формулировок, ни условностями этика. Беллара, отчаянно краснея и сливаясь с соусом из томатов, пересказывала фривольные сцены из газетных новеллок, Даврин не разменивался на подробности в описании боя с чудовищами: будь то порождения тьмы, жуткие существа Арлатанского леса, воины антаама, венатори или работорговцы, всё заканчивалось вырванной печенью или хребтом. Эммрик мог ни с того ни с сего пуститься в рассуждения о бальзамировании трупов, и тогда Тааш старалась его перебить рассказами о драконах.
Уже в начале ужина начинала пульсировать венка на виске, к середине Мириам доливала себе в кубок ещё вина и потом сидела, таращась в камин и поглаживая шарик на ножке кубка, в ожидании конца.
Сегодня Мириам немного задержалась: после тренировки с новым стилетом — подарок от дома де Рива в благодарность за помощь Воронам — ей нужно было переодеться и стереть с себя пыль Перекрёстка. Это не заняло много времени: она едва заглянула в свои покои, промокнула лицо, шею, руки жёсткой холодной тряпкой, болтавшейся на дне медного таза, и поспешила в столовую. Хотя скребущая вдоль чуйка всё тянула её в комнату.
И тем не менее, когда она вошла, половина стульев пустовали.
— Никак не могу забыть Вейсхаупт, — посетовал Даврин и опустил кулак на стол.
— Ты знаешь, что сделал всё, что мог, — пожал плечами Луканис. — Думаешь, что сделал недостаточно, но в глубине души понимаешь, что большего сделать не мог. И что ты должен быть лучше, точнее, в следующий раз.
— Отрадно видеть, что вы больше не пытаетесь убить друг друга, — усмехнулась Мириам и, убедившись, что вино налито, уселась во главе стола.
— Луканис всё ещё наёмный убийца. Думает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Забирает жизни за деньги.
— Боишься, кое-кто решит заплатить ему за тебя? — прищурилась Мириам.
— Я не беру контракты на тех, кто мне помогает, — отозвался Луканис и добавил, растягивая гласные: — Во всяком случае, пока мы сражаемся плечом к плечу.
— Поверить не могу, принципы у наёмного убийцы! — хохотнул Даврин. — Но спасибо. Теперь я могу спокойно съесть свой ужин, не боясь, что там какой-нибудь яд.
Луканис хрипло расхохотался, глотнул из своего кубка и развернулся к Даврину.
— Ты хорошо подметил: мы не изменились. Я всё ещё наёмный убийца, а ты всё ещё самоуверенный моралист. Типичный Серый Страж… Без обид, Рук.
Мириам качнула головой и, пригубив вино, заметила:
— Что ж, рада, что наши совместные вылазки пошли на пользу делу. Клянусь, когда вы начинали мериться мечами, я думала прирезать вас на месте.
Кончики ушей Беллары покраснели. Опустив взгляд в тарелку, она дрожащим полушёпотом уточнила:
— Рук, ты ведь… О металле, да?
Очевидно, тевинтерские повести были достаточно фривольны, чтобы Беллара различила в словах Мириам подтекст, однако недостаточно изысканны, чтобы ей хватило такта бросить колкий насмешливый взгляд на Даврина и Луканиса и понятливо улыбнуться. Поэтому Мириам оставалось лишь неопределённо приподнять брови. Рука сама потянулась к кубку. Вино неприятно горчило на языке, пощипывало трещинки на губах.
Хоссберг пах дымом костров, влажной землёй и скверной. Насквозь пропитавшая эти земли столетия назад и не успевшая за эти годы уйти глубоко, испариться, скверна взрыла поверхность чудовищными отростками, усыпала скалы и равнины, руины домов и крепостей уродливыми нарывами. Земля дыбилась и дрожала, но после Вейсхаупта здесь всё равно было спокойней.
Поглаживая навершие сабли, Мириам со ступенек развалин крепости Лавендейла смотрела, как выжившие Стражи суетливо превращают остатки деревеньки в последний оплот Ордена. Им несказанно повезло, что в Вейсхаупте по счастливой случайности оказался элювиан и пока они поддразнивали Гилан’найн, Эвка и Беллара эвакуировали в него всех выживших Серых Стражей. Как будто знали, что сегодня им не победить.
Ассан крутился рядом, помахивая кисточкой хвоста, и оживлённо трещал на своём грифоньем языке. Мириам старалась на него не смотреть. Воодушевлённый первой большой схваткой с порождениями тьмы, Ассан дважды попытался подточить когти о её доспех, кричал, крутил головой и хлопал крыльями. Клевер, догнавший Мириам в лагере Остагара, вёл себя точно так же, но Мириам хватило одних объятий и мягкого приказа, чтобы он присмирел и прекратил вылизывать их с Алистером руки.
Даврину же было не до Ассана.
Едва они переступили раму элювиана и мир собрался над головой серыми дымными тучами Моров, Даврин сбросил в угол потускневший под когтями порождений щит, стянул портупею с ножнами, доспех и, разом ссутулившись и уменьшившись, в потрёпанной стёганке затерялся среди остальных. Закономерно уцелевшая после победы над Архидемоном жизнь его как будто и вовсе не радовала. Мириам стиснула челюсти до зубовного скрежета.
Когда-то она отдала всё, что у неё было — своего мужчину, его доверие, его любовь, — на откуп ведьме из Диких Земель, лишь бы выжить в решающей схватке, лишь бы никому из них не пришлось принести непосильную жертву этой войне. И солгала бы, если бы сказала, что никогда больше не вспоминала об этом: возлёгшая с Алистером в ту ночь, Морриган незримой тенью осталась между ними навеки. Мириам смотрела на Алистера — и задыхалась от тяжести вины, в которую обошлось им спасение; Алистер смотрел на Мириам — и мучился предательством, совершённым не по своей воле.
Даврину не пришлось жертвовать ничем, чтобы выжить. Зачатый накануне, ребёнок Морриган стал сосудом для души Уртемиэля, не способной прорваться сквозь Завесу к своему хозяину. Душа Разикаль притянулась к Гилан’найн — ей сосуд был без надобности. Если бы Мириам не предполагала это — не позволила бы Даврину нанести удар: мало того, что он был одним из немногих Стражей, кто не вызывал отвращения, он ещё и хранил тайны грифонов, поэтому жертвовать им было бы совершенно неосмотрительно.
А Даврину было всё равно и на дюжину беззащитных пропавших грифончиков, и на ещё живую Гилан’найн, и на терзавшего юг Архидемона Эльгарнана, и на то, что Вейсхаупт — это только начало войны. Даврин с абсолютно непробиваемым серостражевским упрямством жаждал героической смерти.
— Рук, ты собираешься домой? — за спиной беззвучно возникла Нэв.
«Домой… — хмыкнула Мириам. — Мой дом сейчас сгорает в пламени скверны…»
— Нам нужно обсудить произошедшее и избрать стратегию дальнейших действий, — Нэв заправила в мундштук самокрутку и закурила. — То, что случилось в Вейсхаупте… Это провал.
— А ты рассчитывала одолеть двух древних осквернённых могущественных эльфийских магов одним ударом? — Мириам усмехнулась. — Я думала, детективу из Доктауна чужды бесплотные мечтания. Вейсхаупт — это всего лишь одна из битв.
— Но в этой битве погибли многие Стражи…
— Мы выжили. Это главное.
— И это ты обвиняла меня в цинизме?
— Обвинять и называть вещи своими именами — это не одно и то же, Нэв. И мне казалось, тебе это известно.
Разговор начинал утомлять. Мириам опустилась на ступеньки, и Ассан тут же юркнул под ладонь, ластясь совершенно по-кошачьи. Мириам потрепала его по шее, как Клевера прежде. Протез Нэв цокнул над ухом. Пепел осыпался на камни.
— Там погибло столько Серых Стражей… Неужели ты ничуть не сожалеешь?
В голосе Нэв звякнул упрёк. Мириам мотнула головой и, стянув перчатку, зарылась пальцами в мягкую, ещё совершенно детскую шёрстку Ассана. Кого было жалеть? Убийц, предателей, бастардов? Тех, кому не нашлось места в жизни и кто видел своё предназначение в героической смерти, кто искал её, подобно Даврину? Они получили то, чего так страстно желали, — то, ради чего вступили в Орден: новый Мор и героическую смерть.
Впрочем, Мириам не сомневалась, что Нэв нет дела ни до Вейсхаупта, ни до её чувств, ни до её отношения к Стражам — Нэв искала в словах Мириам раскаяние за совершённое с Минратосом.
Тщетно.
— Ясно, — процедила сквозь зубы Нэв, и от этого простого слова Мириам под тяжёлым доспехом, под двумя слоями мокрой от пота, крови и скверны одежды зазнобило. — На твоём месте я бы отправилась на Маяк с нами. Думаю, Даврину нужно время, чтобы осознать, что случилось. Вейсхаупт был для него… Значим…
В многозначительном молчании Нэв Мириам услышала упрёк: «В отличие от тебя». Мириам легонько шлёпнула растянувшегося на её ляжках Ассана по крупу. Тот обиженно фыркнул, потянулся, но, демонстративно зевнув, всё-таки слез с неё. Поднялась и Мириам. Латы лязгнули, и тяжесть прошедшего боя навалилась на неё весом доспеха, каменным напряжением в мышцах, ломотой в позвоночнике, болью в задетом копьём порождения плече. Мириам размяла шею и свысока глянула на Нэв:
— Хорошо, что каждый из нас на своём месте.
Нэв хмыкнула, затоптала окурок изящно закрученным носком сапога и напевно предупредила, что отправится с Эммриком, Белларой и Хардинг на Маяк. Луканис скрылся в тенях, и никто не знал, где его искать, а Тааш захотела остаться в лагере Стражей, чтобы побольше узнать об Архидемонах. Мириам понятливо кивнула и шлёпнула ладонью по бедру. Она не рассчитывала, что приказ сработает, однако Ассан, шкодливо скакавший по камням развалин, тут же угомонился.
— Хороший мальчик, — улыбнулась Мириам и, потрепав Ассана за ухом, подмигнула. — Сейчас я сниму с себя эту груду металла, и мы пойдём поищем твоего хозяина.
Ассан издал гортанный звук, видимо, означавший согласие.
