VIKTOROOK

дом для моих историй

Автор: Виктория (автор)

  • IV. Его девочка

    утешник1, 9:34 века Дракона
    Оствик — Башня Круга магов

    Торопливое шарканье стоптанных подошв эхом разносилось по пустым сумрачным коридорам. Подпалённый в последней тренировке подол мантии неприятно царапал лодыжки. Ровена на ходу почесалась и покачала головой: давно надо было зайти в хранилище за новой мантией и новыми башмаками (чародей Йорвен уже месяц как подписал распоряжение). Но сейчас неудобная обувь и короткая мантия были меньшей из проблем.

    Ровена оставалась лучшей ученицей чародея Йорвена, но всё ещё — ученицей.

    Многие из тех, с кем она делила классы первые три года в Круге, уже могли похвастать новенькими мантиями. На утренней молитве — теперь они пересекались только там — Ровена не думала о покаянии, не вникала в наставления преподобной матери, игнорировала грохот храмовничьих доспехов, она смотрела на мантии из глянцевого шёлка, золотом пламенеющие в сиянии свеч, на мантии магов — и зависть закипала в ней. Вперемешку с яростью и досадой выкручивала пальцы жгучим зудом.

    Последний год Истязания перестали быть звонким тревожным словом, которым маги и ученики постарше любят припугнуть новеньких учеников, — они воплотились в реальность. Храмовники отрядами врывались на занятия или в казармы, чтобы забрать ученика. В спальне пустели койки. Кто-то потом появлялся на утренней молитве в новенькой мантии и с торжествующей усмешкой на губах, кто-то — с церковным клеймом на лбу и потухшими глазами. Иных Ровена и вовсе перестала видеть в Круге. Но каждый раз, едва в коридоре слышался грохот доспехов, едва распахивалась дверь в классную комнату, в общую гостиную, в библиотеку, в спальню, Ровена приподнималась с места и сердце в трепете замирало.

    Каждый раз Ровене казалось, что назовут её. Но называли других: тех, кто младше; тех, кто слабее; тех, кто обучался меньше. Ровена злилась. Ловила чародея Йорвена, требовала Истязаний, а он обезоруживал её своей медовой усмешкой и полушёпотом говорил: «Каждому Истязанию своё время, Ровена. Твоё ещё впереди».

    Вчера на Истязания вызвали Сесиль, а сегодня Ровена увидела её на утренней молитве. Она сидела среди других магов с самым смиренным лицом, а когда они выходили из часовни, как бы невзначай поддела Ровену плечом и едко усмехнулась: «А ты знала, что учеников с буйным нравом и сильной магии не зовут на Истязания? Их усмиряют». Сесиль ненавидела Ровену за уродливый шрам на пол-лица — Ровена ненавидела Сесиль в ответ, так что словесные перепалки были обычным делом, но в этом раз Ровена не нашлась что ответить.

    В груди разлился холод отчаянного ужаса. Её мелко заколотило. Ровена застыла, обняв себя за плечи. Маги и ученики толкали её со всех сторон, шелестели мантии, голоса, но Ровена слышала лишь одно страшное слово: «Усмирение».

    Поэтому она кралась по тихим коридорам среди складских помещений. За поворотом прогрохотал храмовник, и Ровена прижалась спиной к стене, затаив дыхание. Нельзя было попасться: то, что ей предложил Альдрейк, едва ли бы поняли эти безжалостные железные головы. Прикрыв глаза, она сосредоточилась на поиске тонкого места, одновременно вслушиваясь в размеренные ритмичные шаги. Пальцы прощупывали нити, пронизывающие пространство, в поисках той самой, вибрирующей, насыщенной, плотной.

    Вдруг шаги храмовника затихли. Зазвучали два мужских голоса, эхом отражающиеся от вечно опущенных забрал — как будто маги их проклясть могут, если увидят лица! Они шутили. Шутили пошло, как работяги, — такими шутками Грег, в последние полтора года поселившийся на улицах Оствика, раздражал отца на семейных ужинах. Усмехнувшись уголком губ, Ровена кончиками пальцев ухватилась за невидимую нить.

    Короткий выброс маны — храмовники не почувствуют; разве что у них зазудит где-нибудь, но они не обратят внимания, увлечённые разговорами, — сжал пространство, пронёс Ровену, как лёгкое дуновение осеннего ветра, вдоль этой нити за спинами храмовников в укромный уголок. Стоптанные подошвы подвели. Ноги неуклюже разъехались на каменной кладке. Ровена, не успев затормозить, влетела прямиком в грудь Альдрейка. Он ловко поймал её в объятия и, приподняв над землёй, опустил на пол.

    — Вовсе не обязательно было сбивать меня с ног, — усмехнулся он и завязал длинные волосы в низкий хвост. — Без тебя бы я всё равно не начал. 

    — Здравствуй, — неловко улыбнулась Ровена и притворилась, что отряхивает мантию, медленно восстанавливая дыхание и ману. — Храмовников видел?

    — Конечно, — легкомысленно пожал плечами Альдрейк. — Не переживай. Я поэтому позвал тебя в складские помещения: караул тут практически увольнительная!

    — Я заметила.

    — Да и о нашем месте никто не знает, — Альдрейк с улыбкой погладил Ровену по щеке. — Я соскучился.

    — Мы же вот только…

    Альдрейк не дал договорить, утягивая в объятия. Ровена невнятно мурлыкнула что-то — сама не сообразила, что хочет сказать, — и уткнулась носом в его шею. От него, как всегда, пахло морозным морем и горьковатыми травами. Альдрейк был старше неё на пару лет, и в те дни, когда она была среди ровесников изгоем за шрам на лице Сесиль, за белые полосы наказания на пальцах, за силу, разворачивающуюся на занятиях, дружелюбная улыбка Альдрейка, его утешительные шутки и нешуточное внимание казались Ровене даром Создателя.

    Они стали неотъемлемой частью жизни в Круге, к которой тянулась душа в дни, проводимые дома, так же, как тянулась к ночным разговорам с Зельдой, тренировкам с чародеем Йорвеном и использованию магии.

    Год назад Ровена вернулась из дома после праздника Первого дня с горестным до горечи осознанием, что от Создателя дара не дождаться: он горазд раздавать только кару руками церковных сестёр, унижать устами родни, и остаётся глухим к мольбам. Ей некому было посетовать на это: Зельда истово молилась Невесте Создателя; чародей Йорвен избегал разговоров о Создателе. Но когда она заикнулась об этом Альдрейку, его глаза вспыхнули восторгом: «Да! Я думаю, всё дело в том, что маги однажды уже посягнули на его престол! Он просто боится нас, потому что мы совершеннее многих. Но придёт тот день, когда мы, маги, явим эту силу миру! Мы войдём в Золотой град и свергнем Создателя».

    Ровена тогда рассмеялась, а Альдрейк ловил капли её смеха поцелуями. Укутал в объятия, пробудил в теле трепет и молнии.

    Многие догадывались об их поцелуях украдкой и сплетении вьюги и бури наедине, но молчали. Только чародей Йорвен изредка вздыхал, умоляя Ровену быть осторожнее, а она делала вид, что не понимает, о чём речь: Альдрейк говорил, что лучше, чтобы никто не знал о них наверняка и Ровена его слушала.

    Ровена слушала Альдрейка, когда он говорил о Создателе, об одежде, о причёсках — и о магии.

    Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

  • Дарья Варденбург «Никита ищет море»

    Дарья Варденбург «Никита ищет море»

    …если мы все состоим из пыли звезды, взорвавшейся много миллионов лет назад, то после смерти никто из нас не исчезает без следа, а просто превращается во что-то другое. В землю, воду, цветок, птицу, человека. И так происходит уже миллионы лет.

    Лето в деревне — один из излюбленных сюжетов для детских книг, порождающий целое море невероятных историй: и говорящие пёс и кот; и путешествия со сказочными героями через волшебные реки; и знакомство с полудницей и домовыми; и невероятно суровая и пугающая Ба; и поход с отцом прочь из дома из-за разбитой чашки; и борьба с иными измерениями; и поиск моря — а может, просто своего места — там, где его по определению не может быть.

    Мои одногруппники писали, что им вспомнился мультсериал «Гравити Фолз» — невероятные приключения близнецов Диппера и Мэйбл у двоюродного дедушки, которого они зовут дядей и который ведёт себя с ними как с равными — как со взрослыми. Я же, приступая к чтению книги, ожидала чего-то, похожего на «Манюню» Наринэ Абгарян: невероятные, весёлые, абсурдные, громкие, потрясающие приключения детей. Однако произведение «Никита ищет море» не похоже ни на «Гравити Фолз», ни на «Манюню». Оно тихое и спокойное, как шуршащие волны моря, набегающие на песок, и скорее меланхоличное, чем жизнеутверждающее.

    Комментируя книги Анны Старобинец, я уже упоминала, что писать детскую литературу сложнее, чем взрослую, а писать детскую литературу так, чтобы было интересно и детям, и взрослым — это верх мастерства! И Дарья Вандербург, увы, не Эдуард Успенский, и история «Никита ищет море» мне показалась простой и ровной. Для взрослой литературы это недостаток, зато для детской — то, что нужно, как по мне.

    В центре произведения — Никита. Самый обычный ребёнок с самыми обычными родителями, которого оставляют в деревне у бабушки, впервые отрывают от родителей. И этот отдых без родителей — это первый шаг Никиты во взрослый мир. В мир, где он несёт ответственность за мышонка и Спутника, где он решает доверять или не доверять; делиться или не делиться; кидать камнем в забор или драться с Протонькой за собаку. И если рассматривать «Никита ищет море» как книжку о взрослении — она идеальна.

    Всё начинается с ответственности: случайный поступок, случайное спасение влечёт за собой появление у Никиты мышонка, которого нужно кормить, укладывать спать и беречь. А потом, слой за слоем на эту самую ось ответственности нанизываются другие кольца пирамидки.

    Самостоятельность — Никита узнаёт, что он не безрукий, что посуда моется не волшебным образом и что готовить весело.

    Коммуникабельность — Никита узнаёт, что не все люди желают ему добра и что доверять людям надо с осторожностью, учится общаться, знакомиться, взаимодействовать.

    Инициативность — Никита больше не хочет прятаться и вернуться в город, он изучает мир вокруг и протягивает ему руку: хочет найти море, покормить пса…

    И финалом, на мой взгляд, является всё-таки встреча Никиты с родителями (а вот обнаружение моря — это уже эпилог), где они сперва относятся к нему по-прежнему, но, понаблюдав за ним, начинают общаться как со взрослым. И у сына с отцом появляется первый маленький секрет. На это же намекает стрижка мамы — Никита возмущается, что она изменилась, но мама изменилась внешне, а он изменился внутренне, и для них обоих эти изменения вполне естественны.

    Поход с бабушкой к морю — это метафора бесконечного роста. Ведь у моря не видно конца и края — это бесконечный простор, бесконечная стихия. Поэтому на море оказываются все, с кем Никита успел свести знакомство за эту неделю: маленькое море объединяет их и становится намёком на ожидающие Никиту открытия и бескрайние горизонты.

    Мне думается, что для ребёнка 7-10 лет, а может, и младше, эта книга окажется полезнее, чем взрослому человеку, потому что позволит мягко пройти отделение от родительских сущностей, так скажем. Никита — это совершенно обычный мальчик, и поставь любое другое имя, и замени его даже на девочку — мало что изменится в этой книге (разве что дружба с Олей может оказаться лишена проблемы познания мужского и женского начал), и в этом его прелесть, потому что любой ребёнок сможет соотносить себя с Никитой, понимать его переживания и решения.

    Хотя, конечно, некоторая обезличенность персонажей в этой книге меня всё-таки огорчила: у нас есть грозная, но справедливая продавщица; задира Протоня; язвочка Оля; добряк Степан Король; и унылый алкоголик с собакой — а вот герой и самые близкие к нему люди, мама, папа, даже бабушка, лишены каких-то ярких ярлыков. И в детской книге это скорее минус, чем плюс, потому что у ребёнка нет должного опыта, чтобы понять поступки бабушки, мамы и папы.

    Но несмотря на свою некоторую обезличенность, бабушка — это персонаж, достойный внимания взрослого! Выше я уже упомянула «Гравити Фолз» и двоюродного дедушку Стэна Пайнса, который относился к своим внучатым племянника как ко взрослым, — вероятно, в этом произведении была выбрана не родная, а двоюродная бабушка именно по этой причине. Родные бабушки в книгах, как правило, или суровы и требовательны в воспитании (например, Ба в «Манюне»), или чрезмерно заботливые и опекающие (бабушка в любом детском фильме, книге или даже воспоминании) — они любят и балуют внуков. А Никите нужно было повзрослеть. Поэтому Маргарита Васильевна общается с ним, как со взрослым: позволяет обращаться с плитой, готовить и мыть посуду; даёт ему поручения, в которых нужно проявить самостоятельность; разговаривает с ним о частицах, космосе и основе мироздания; извиняется перед ним за грубость и наставляет, если Никита начинает капризничать. Но самое главное, что бабушка превращает всё это в игру — а ведь Никита находится ещё в том возрасте, когда игровая деятельность является у ребёнка ведущей! Так что она не просто бухгалтер на пенсии и астроном-любитель, но и хороший педагог.

    Сама история с неразделённой любовью бабушки сперва показалась мне нелепой для детской книжки, однако потом я вспомнила серию «Смешариков» «Утерянные извинения», где Совунья также делится с Нюшей трагичной историей любви, после чего обнаруживает непрочитанные письма от того самого. Обнаружилось в этих сюжетных фрагментах нечто общее: взрослая тоска по неотпущенному прошлому сталкивается с детской, юношеской надеждой, что всё в этом мире исправимо.

    И хотя взрослому, привычному к внезапным поворотам и острым ощущениям, читать эту книгу будет довольно непросто в силу её ровного, спокойного темпа, прочитать её, пожалуй, стоит. Потому что в ней ищет море не только Никита, но и бабушка. И тот факт, что она приходит туда спустя десять лет после последнего приезда её загадочного Эн, вместе с внучатым племянником показывает, что она теперь тоже готова исследовать новые горизонты — и, возможно, однажды заметить и добродушного Короля)

    Отдельно хочу сказать, что для меня в этой книге стали отдушиной разговоры бабушки и Никиты о космосе. И о том, что все мы сделаны из звёздной пыли и все мы в неё возвращаемся. Возможно, цитата «все мы созданы из звёздной пыли» была популярна в сети какое-то время, но я сформулировала её после просмотра документалки про космос года 4 назад — и всё это время мысль о том, что все мы созданы из звёзд и в них же обратимся, для меня является утешением каждый раз, когда я предаюсь размышлениям о смерти.

    Ну вот. Теперь и не знаю, что сказать: книга хорошая, добрая, детская — но мысли о конечности бытия навеяла. Возможно, это такой эффект для взрослых, детство которых уже не вернётся и которым суждено наблюдать за чужим детством.

  • Саяка Мурата «Человек-комбини»

    Саяка Мурата «Человек-комбини»

    Мир просыпается, его шестерёнки начинают вертеться. Вместе с ними верчусь и я. Став одной из его деталей, проворачиваюсь во времени суток под названием «утро».

    Книга «Человек-комбини» — это небольшой по объёму роман о небольшом фрагменте жизни одной конкретной японской женщины, Кэйко Фурукуры, всю свою жизнь проработавшей в магазинчике шаговой доступности — комбини.

    Отзывы, включённые в аннотацию, обещают нам «исследование границ «нормальности»», однако на мой взгляд книга не совсем об этом. Даже не так: совсем не об этом. Нельзя говорить о «нормальности», когда главная героиня, по всей видимости, имеет недиагностированное расстройство аутистического спектра или иное расстройство, что делает её нейроотличным человеком: это заметила не только я, но и многие читатели, комментировавшие книгу. И, честно говоря, сложно это не заметить: в детстве героиня предлагает съесть мёртвую птицу и не скорбит по ней, как остальные дети; зашибает одного из дерущихся лопатой, чтобы прекратить драку, вместо того чтобы позвать взрослых; ест безвкусную еду; моется, потому что так принято; копирует чужие улыбки, восклицания, фразы и даже одежду — и стремится слиться с толпой. Героиня и сама отчётливо ощущает свою отличность от общества, поэтому говорить о «границах нормальности» в этом тексте не приходится.

    Это исследование природы общества — жестокого и вечно голодного до чужой жизни социума. Сама Кэйко всю свою жизнь (с 18 лет) проработала в этом магазинчике комбини и, судя по описанию момента её трудоустройства, это та самая работа, где она ощущает себя на своём месте. Здесь всё чётко, структурированно, упорядоченно — здесь нужно быть инструментом, улыбаться ради приветливости, соблюдать инструкции и следить, чтобы всё было разложено по полочкам. А это она как раз и умеет. Кэйко не особенно стремится выйти за пределы этого маленького мирка, где она не испытывает дискомфорта, а значит, вероятно, испытывает как минимум спокойствие, однако окружающие люди то и дело стремятся её переделать.

    Сестра, хотя и делает вид, что принимает её, втайне ждёт, когда сестра познакомится с мужчиной и «нормализуется»; подруги также ждут от Кэйко отношений или продвижения по карьерной лестнице, и только родители, как мне кажется, перестали уже чего-либо ждать от дочери и удовлетворены уже тем, что она способна вести хотя бы такую жизнь. Кэйко приходится врать: несмотря на свою нейроотличность, она всё-таки воспитана в такой семье, в такой культуре, где мнение общества, где уважение и отношение окружающих, где внешний лоск — это важно, так что от осуждения окружающих она испытывает дискомфорт. Однако здесь же в книге встречаются моменты, где можно понять, что и окружающие испытывают не меньший дискомфорт, встречаясь с ней лицом к лицу — такой, как она есть: например, сестра впадает в истерику, когда Кэйко рассказывает ей об отношениях с Сирахо так, как есть на самом деле, и утешается ложью Сирахи.

    И казалось бы, чего проще: Кэйко не общаться с подругами, если общение приносит дискомфорт; подругам не общаться с Кэйко по той же причине — но нет, окружение почему-то стремится залезть ей в голову, в её отношения и считает своим долгом наставить её на путь истинный, спасти и помочь, хотя она помощи и не просила. Им не приходит в голову, что Кэйко может быть счастлива там, где она есть, пусть в комбини, пусть в одиночестве, — или не счастлива, но вполне удовлетворена смыслом жизни извне. И уж, конечно, они не способны это принять.

    Однако история Кэйко Фурукуры трагична не потому что общество вмешивается в её жизнь и диктует ей, как жить, — оно делает это, потому что она не способна жить самостоятельно. И это — куда страшнее. Вместо того, чтобы научиться оценивать целесообразность и адекватность своих поступков (хотя часть вины в этом ложится и на родителей Кэйко), она решает просто перестать действовать. Перестать хотеть. У неё нет никаких желаний — ни в области карьеры, ни в области семьи, ни в области саморазвития, ни в области отношений. Ей всё равно, где жить и где спать, ей всё равно на мужчин и на женщин, на семью, на друзей — ей не всё равно только на то, правильно ли лежат продукты на полке, заготовлены ли горячие закуски к обеду. Парадоксально, что при всей этой жизни, которую и жизнью-то нельзя назвать, она считает себя исключительной — незаменимой, ключевой шестерёнкой, основой своего комбини, хотя своими глазами видела, как сменялись не только продавцы, но и директора: «Конечно, навестить родителей — дело святое, но когда без тебя загибается целый магазин, волей-неволей выбираешь работу».

    В каком-то смысле Кэйко даже возвышается над окружающими её людьми, у которых есть дети и мужья, потому что у неё снова и снова повторяется мысль о её незаменимости, о её сущности человека-комбини и потребности существования в единой отлаженной системе: «И в тот миг впервые в жизни ощущаю себя шестерёнкой Вселенной. Которая только что появилась на свет. Да, я — безупречная деталь механизма этого мира, и сегодня мой день рождения». Тот факт, что в её голове всё стройно и упорядоченно, позволяет ей смотреть на окружающих с осуждением, которое она хорошо прячет.

    Однако подсвечивает это не кто иной как Сираха. В аннотации обещали, что появление нового сотрудника в комбини изменит всё, и я ожидала любовную историю — однако получила кое-что покруче. Сираха — совершенно нормальный с точки зрения психологии человек, во всяком случае, никаких признаков нейроотличия он не проявляет. Тем хуже: он из тех, кого называют инцелы, — обиженный на целый мир за свой неприглядный внешний вид (который он сам способен изменить) и за то, что женщины не кидаются в его объятия за одно только его существование. Он совершенно не приспособлен к работе, привык паразитировать и кидаться обвинительными словами в сторону общества, выдвигающего к нему ожидания (хотя по факту мы не видим, чтобы к нему выдвигали ожидания, кроме нормальных и человеческих: найти работу и отдать долги) — и Кэйко вступает с ним в совершенно извращённые отношения. Они живут в одной квартире, он питается тем, что она покупает, существует на её деньги, и попрекает её работой; между ними нет ни приязни, ни любви — ни, тем более, вожделения. Всё, что их объединяет — неприязнь, презрение к обществу, которое пытается диктовать им, как жить.

    Абсурдность ситуации в том, что Сираха сам становится тем самым обществом, которое так яро порицает, и вынуждает Кэйко уволиться и искать работу, в то время как сам остаётся на том же месте, а вот Кэйко ему почему-то покоряется. И именно этот эпизод — увольнение комбини и бессмысленное существование Кэйко после этого (она даже не моется, потому что нет внешнего мотиватора) — обнажает трагедию конкретной японской женщины, а может, и многих других людей. Неспособность находить мотивацию изнутри, неспособность желать, стремиться, чувствовать без некоего давления извне — слепое подчинение законам общества, места работы, ближайшему человеку, будь он сто раз бродягой и паразитом, — это, пожалуй, самое ужасное, что может случиться с человеком.

    Финал — возвращение Кэйко в комбини, возвращение в форму «человека-комбини» — превращает этот роман в социальную антиутопию. Человек не мыслит себя как автономное «я» — он обнаруживает себя только в системе, где является не больше, чем заменимым винтиком.

    Этот роман написан (хотя, скорее, переведён) простым и понятным языком — и даже тот факт, что повествование ведётся от первого лица, не стал для меня препятствием, — и оказывается легко проникнуть во внутренний мир героини. Но особенно хорош этот роман тем, что в нём обнаруживается больше одного пласта смысла — пресловутого «исследования нормальности»: мне удалось в нём обнаружить и порицание общественного голода до чужой жизни; и обличение паразитарности и осуждения общества при собственной несостоятельности; и ужас неспособности существования человека автономно, вне внешней системы, управляющей человеческой жизнью.

  • Светлана Олонцева «Дислексия»

    Светлана Олонцева «Дислексия»

    Дом — это место, где нет зимы, где не холодно, напишет Ваня.

    Прежде, чем рассуждать о данном произведении, я должна сказать, что как человек с пед.образованием я знакома с системой образования не понаслышке. И в моём представлении хороший педагог — это гибкий, инициативный, деятельный человек, способный подстраиваться под условия среды ради всестороннего воспитания следующего поколения.

    Роман «Дислексия» не о таком преподавателе.

    Роман Светланы Олонцевой «Дислексия» — это довольно типичный образец современной литературы, застывшей между боллитрой, литературой травмы и графоманией. Несмотря на то что по жанру это скорее автофикшн, чем чисто художественная проза, этот роман вполне можно поставить в один ряд с «Лесом» Светланы Тюльбашевой, «Детьми в гараже моего папы» Анастасии Максимовой (она же Уна Харт) и прочими книгами, тексты которых являют собой не художественное целое в классическом смысле, а манифестацию политической позиции автора.

    Формально роман освещает будни Сани-москвички, сменившей работу на телевидении на преподавание в сельской школе, до которой ей далеко добираться. Причины такой резкой смены мировоззрения не указываются, вскользь упоминается какая-то специальная программа, похожая на «Земский учитель», но не она, что позволяет сделать вывод о том, что двигало Саней скорее желание заработать быстро и много, чем стремление сделать мир лучше или попробовать себя в новой сфере.

    По большому счёту у Сани и стремлений-то нет. Она, как и главные герои подобных произведений, выполняет лишь одну функцию: страдательную. Героиня страдает, потому что дети дерутся и унижают друг друга, героиня страдает, потому что кричит на ребёнка, героиня страдает, потому что другие учителя кричат на ребёнка, героиня страдает, когда едет на работу, когда едет с работы, когда сидит на педсовете. Саня застыла в этом страдальческом состоянии — и именно эта эмоция (а автофикшн — это жанр про эмоции, испытанные в той или иной ситуации; про стремление поделиться пережитым опытом, разделить его, показать «ты не один») является в тексте доминирующей.

    Однако я обману, если скажу, что Саня только страдает — она ещё и талантливо бегает! Она бежит на автобус, она сбегает с педсовета, сбегает от неприятной ей трансляции — бежит прочь от ответственности. И абсолютно не вызывает эмпатии.

    Саня — инфантильная, апатичная, безответственная и опасно взрослая девушка, которая почему-то ощущает себя исключительной, оскорблённой и загнанной в угол. Она что-то слышала о том, что педагог должен быть последовательным, но для неё последовательность — просто вывесить три правила, написанные маркером на доску, и ссылаться на них, и ничего не делать, когда правила игнорируют. Для неё последовательность — сначала разогнать семиклассников, унижающих Анжея, а потом курить с десятиклассником Александром за школой. Для неё последовательность — это защищать Анжея, но не восставать против отца Аркадия. Одним словом, понятия о последовательности в педагогическом, воспитательном смысле у Сани нет.

    И как педагог Саня, на самом деле, ничуть не лучше Веры Павловны. Они, в сущности, две стороны одной медали: обе уверены в своей абсолютной правоте, но одна считает, что православие и СССР — зло; а другая выросла в этом. Одна считает, что современная образовательная программа устарела и надо отринуть всё старое и преподавать по-новому, забыть про идеалы «тургеневских барышень» и поэзию Некрасова; другая, напротив, воспевает чистоту русского языка и требует от современных детей понимания идеалов прошлого. И обе слепы и правы и не правы одновременно. И неспособны взглянуть на любую ситуацию с другой стороны: ярким примером может служить диалог Сани с матерью, где та отмечает, что Сталин и войну выиграл, и страну развил, а Саня просто закатывает глаза и уводит диалог в сторону.

    И Вера Павловна, и Саня — не самые хорошие педагоги.

    Вера Павловна — педагог «старой закалки» с тоталитарным складом воспитания. А Саня — инфантилка, не способная взять ответственность на себя: даже когда она создаёт презентацию с мемами, которую дети принимают не так восторженно, как она надеялась, в её голове звучит обиженное «могли бы и посмеяться для приличия».

    Ни та, ни другая не сумеют научить детей жить эту жизнь. Вера Павловна (и педсостав школы) приучили детей, что на них постоянно кричат и указывают, как им жить эту жизнь. А Саня демонстрирует последствия этого воспитания.

    Саня ничего не выбирает, не решает, не делает. Ни-че-го.

    Саня не записывает сама маму на МРТ и не ведёт её туда, хотя знает, что та не пойдёт, зато много страдает по этому поводу.

    Саня не придумывает альтернативных карательных мер для поддержания дисциплины в классе, зато рыдает, когда кричит на двоечника.

    Саня не проводит вечер современной поэзии, хотя хочет это сделать, зато проводит вечер поэзии Некрасова и думает о его бесполезности.

    Саня не спорит открыто, не отстаивает свою позицию, она просто каждый раз в учительской думает, какие все вокруг дураки.

    Даже увольняется Саня не сама! Она пишет заявление на увольнение, но просто фотографирует его на сторис — настоящее заявление, которое отправляется на стол директору, вынуждает её написать директор.

    Даже свои часы Саня отстаивает пассивно! Она просто говорит «нет» и покорно уходит бродить по школе, попутно размышляя о том, как жестоко её здесь прессуют и сравнивает себя с узником в пыточной: «Идите, подумайте, говорит Вера Павловна, у всех большая нагрузка, это наша работа, вы знали, куда идете. Саня бесцельно ходит по школе. Ей кажется, что она сто раз о таком читала. Так вызывали в места, о которых нельзя было говорить. Давили и отпускали: идите, подумайте, а мы за вами присмотрим». На фоне тотального Саниного бездействия эти страдания выглядят просто смешными — так страдают тринадцатилетние девочки, когда родители запрещают им с кем-то общаться, поздно гулять или что-то ещё ради их же блага.

    В тексте в принципе много ассоциаций с тюрьмой — и конкретно с советскими лагерями, чего стоит упоминание Шаламова, — так что кажется, что вся Санина жизнь — это тюрьма. Это подкрепляется и упоминанием перекрытых границ, и тоской по Европе, и неприязнью к СССР (как говорится, тяжелее всех в СССР жилось тем, кто его толком и не застал) — вообще у героини потрясающая ненависть к стране, и прошлой, и настоящей, так что невольно задаёшься вопросом: «А зачем она вообще так живёт?»

    А затем — находится ответ к концу текста, — что не умеет иначе. Мотивы тюрьмы и Колымы напомнили мне российский сериал «Аутсорс» (2025), подтекст которого как раз о том, что многие люди сами отдают свою жизнь на аутсорс — в руки других людей — и страдают от того, как плохо и тяжело им живётся, не прикладывая никаких усилий для того, чтобы это изменить.

    Саня — из таких персонажей. В отличие от подобных сюжетов, вроде «Всё из-за мистера Террапта», «Географ глобус пропил», «Я хочу в школу», где человек сталкивается с системой, с недружелюбной образовательной средой и начинает её ломать, чтобы вылепить что-то из себя или из своих учеников, Саня начинает активный воспитательный процесс только к концу книги — незадолго до увольнения. Однако ученики в книге — архетипы, шаблоны, далёкие и непонятные Сане и способные автономно существовать и без неё. Забавно, что в историях, где приходит учитель, вдохновляющий, обновляющий детей, после его увольнения дети горюют, страдают и пытаются собраться, чтобы сохранить в себе всё, чему их научили. Здесь же дети за себя не переживают и даже не выражают сожаления по поводу ухода Сани из школы: «Как вы теперь будете? — говорит Саня.  Да все будет нормально, пожимает плечами Анжей». С одной стороны, мысль, что дети — отдельные личности, способные существовать автономно, без влияния взрослых, очень ценна. С другой стороны, это в целом аннулирует весь смысл Саниного пребывания в этой школе.

    В результате Саня как персонаж апатичный, бездействующий, инфантильный, да к тому же постоянно страдающий, не откликается совершенно.

    В довесок к абсолютно инфантильной героине текст выглядит как посты в Твиттере или ВКонтакте: никакого оформления прямой речи и диалогов, почти каждое новое предложение начинается с нового абзаца, мысли цепляются друг за друга, путаются и встают в хаотичном порядке — это не «поток сознания» как специальный стиль, где читателя несёт на волне мысли, это бешеные скачки мысли с одного на другое. Такой стиль лишь укрепляет типаж мнимой интеллектуалки, считающей себя исключительной и оттого несправедливо страдающей и преувеличенно пафосно размышляющей о самых простых вещах, несмотря на то что повествование на самом-то деле ведётся от некоего «я», вроде бы отдельного от Сани и просто наблюдающего за её жизнью, и почему-то за жизнью и действиями детей, и почему-то способного проникать в мысли и Сани, и Веры Павловны. Словом, если бы в тексте не было этого «я»-рассказчика, книга ничего бы не потеряла.

    В результате, «Дислексия» — это не роман о недостатках с системой образования, это не роман о трудностях молодого учителя в глубинке, это далеко не «Педагогическая поэма» А. Макаренко и даже не «Географ глобус пропил» А. Иванова, это сборник страданий о выживании в системе человека, привыкшего убегать, а не бороться.

  • дневниковые записи // о зине по игре «Cyberpunk2077» в котором я приняла участие год назад

    Я хотела опубликовать этот текст на сайте ещё шесть дней назад, в день десятилетия игры, по которой этот текст написан, однако решила подождать и опубликовать сегодня, когда игре «Cyberpunk2077» исполнилось 5 лет и 6 дней, а с выхода зина1 по ней, в котором я приняла участие, прошёл ровно год (и два — с момента подачи заявки).

    Текст «Дивитесь же совершенству» написан по игре «Cyberpunk2077», освещает канонную тему и проблему киберпсихоза, а в главной роли там выступает всё моя же Ви, ищущая человечность в пожирающем механизме Найт-Сити, но происходит всё в декорациях лаборатории вымышленного рипера и несуществующего заказа от Реджины.

    Притом этот текст, как и многие мои тексты, которые я отправляю на конкурсы, марафоны, проекты, написался в ночь перед дедлайном. Я вдруг поняла, что тот текст, который я писала до этого, не соответствует моей идее: растягивает, размазывает, стирает её — и не остаётся вау-эффекта. Поэтому я до сих пор помню, как писала его в поездке на телефоне в гугл-доках.

    Но речь пойдёт не о нём — то есть о нём, но не только. Мне безудержно охота с вами поговорить и о «Cyberpunk2077», и о киберпанке как жанре, и о том, почему я всё периодически ныряю в него из реализма и почему для меня киберпанк временами реалистичнее реализма (как бы это ни звучало). Но я подумала, что это лучше разбить на несколько постов и написать их, когда у меня будут силы и время, потому что сейчас мне хочется немного расслабиться и отойти от анализа эволюции жанра, которым я занималась в прошлом году, когда писала «Тест на эмпатию», и в этом году, пока писала работу на конкурс.

    Кстати, я её дописала. И даже отправила. А потом легла спать, уснула, и через полчаса подскочила в панике, потому что осознала, что отправила не ту версию. Переотправила. Молюсь, чтобы история прошла отбор, и боюсь перечитывать эту историю на свежую голову, чтобы не искать косяки.

    Как видите, меня уже унесло немного в сторону, поэтому, чтобы закончить рассуждения о жанре, скажу лишь, что всё чаще замечаю, что киберпанк — это то, в чём мы живём. Потому что киберпанк — это больше, чем неоновые вывески и осязаемое сетевое пространство, больше, чем перенаселение, загрязнение и корпоративные войны. Киберпанк — это про доминирование технологического начала над человеческим. По крайней мере, я читаю его именно так.

    И как бы в противовес в сегодняшнем посте мне бы хотелось рассказать именно о «человеческом» — о маленьком новогоднем чуде, которое случилось в прошлом году, когда я забирала зин с «Почты».

    Страницы: 1 2 3

  • Дивитесь же совершенству

    Дивитесь же совершенству

    А если стал порочен целый свет,
    То был тому единственной причиной
    Сам человек: лишь он — источник бед,
    Своих скорбей создатель он единый.
    Данте Алигьери «Божественная комедия»
    (пер. Д.Минаева)

    Шнур с шорохом скрывается в запястье, и Ви, тряхнув затекшей рукой, почти бесшумно опускается на кресло. Удобная сидушка из экокожи протестующе поскрипывает, недовольная соприкосновением с дешёвой синтокожей плаща. Прошуршав колесиками поближе к столу, Ви уверенно выбирает пользователя — экран, дрогнув, оживает. 

    Кабинет на мгновение вспыхивает больнично-голубым светом. Ви вздрагивает, выкручивает яркость до минимальной видимости и медленно выдыхает. Всё равно в окно бьет неоновыми — розовыми и голубыми вывесками проулка — отсветами ночь. С улицы никто не поймет, да и разбираться не станет, откуда мерцание в окнах клиники на периферии районов.

    Ви погружается во внутренности компьютера. Алан Венус — говорят, молодой, неожиданно взлетевший и равно востребованный как в Уэстбруке, так и в Пасифике, рипердок — к документам относится не слишком бережно. Карты пациентов хранятся в разных папках, не запароленные, не защищенные от копирования и шифрования. 

    Ви бездумно кликает мышкой, переходя с папки на папку, с файла на файл. Информация обрабатывается не в голове — где-то на периферии сознания. И Ви остается лишь монотонно нажимать кнопку “назад”: все не то. 

    Ви и сама не знает толком, что ищет. Просто Реджине удалось раскопать не одного киберпсиха, вышедшего из-под скальпеля Алана Венуса (который, видимо, является одним из тех редких рипердоков, готовых поставить KIROSHI в долг), и они обе сошлись на том, что таких совпадений не бывает и, быть может, в клинике Венуса найдется ключ к киберпсихозу. 

    Ви сомневается.

    Слишком много она повидала киберпсихов, слишком многие из них в конце концов погибали или сходили с ума. Слишком разные у них были истории. Кого-то травили наркотиками, кому-то поставляли импланты, как бы случайно позабыв про психотропные, над кем-то просто издевались, доводя до нервного срыва — у кого-то прорывало физику, у кого-то крышу. Но причины всегда были разными.

    Ви холодеет, когда на весь экран вдруг вылетает загрузка папки “искусство”: шкала заполняется точками буквально по капле в минуту, вентиляторы в компьютере гудят все активнее, и в виски начинает постукивать мигрень. Ви морщится, ныряет в карман плаща, и прикусывает сигарету, просто чтобы не нервничать. 

    На стене дрожит искривленная тень, зловеще склонившаяся над компьютером; на баночках бликуют фары проносящихся мимо авто и мотоциклов; камера видеонаблюдения, переведенная в дружественный режим, интимно подмигивает красным глазом; из приоткрытого окна слышатся полупьяные довольные бормотания. Если бы не механическая рука с инструментами, на которой явно гораздо больше пальцев, чем нужно, неотвратимо нависающая над потертым креслом, здесь было бы даже неплохо.

    “Все равно у Вика уютней”, — цыкает Ви и вздрагивает, когда тихий блям сообщает об открытии папки.

    Vita brevis, ars longa — прочитала Ви как-то в подворотне на граффити увядающей розы. 

    Ars longa, vita brevis — одними губами проговаривает она девиз проекта Алана Венуса. 

    В папке “искусство” — самая настоящая паутина. В ней сплетаются судьбы самых разных людей. Ви, одного за другим, обнаруживает киберпсихов до того, как они стали такими. Усталые и улыбающиеся, здоровые и побитые, мужчины и женщины, взрослые и совсем еще подросток.

     Ви узнает последнего мальчишку без труда и зачем-то щурится, вчитываясь в заметки его медкарты: “большие перспективы”, “совмещение с насекомым звучит изящно”, “три шт. за идею с крыльями”, “результат: киберпсихоз”. А ниже — большими красными буквами: ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОВАЛЕН.

    Пальцы немеют и начисто срастаются с мышкой. Незажженная сигарета гуляет вдоль зубов. С каждым щелчком Ви забывает, как дышать. Только щелчки становятся яростнее. 

    Клик-клак. Попала в аварию, нужны протезы. Предложил взять за основу ноги гепарда. Посадили Сандевистен. Ночное видение. Результат: смерть. ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОВАЛЕН.

    Клик-клак. Жаловался, что нет внимания девушек. Результат: самоубийство. ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОВАЛЕН.

    Клик-клак. Парнишка мечтатель. Светлая голова и отличные зарисовки. Анатомически правильный рисунок человека с крыльями. Временно посадили усовершенствованные зубцами клинки богомола. Злоупотребление алкоголем.

    — Прошу прощения, я не помешал? 

    Страницы: 1 2 3 4

  • 2025/01/01 — 10:18

    Просыпаться первого января Алика не любила. Весь флёр волшебства испарялся, осыпался обыденностью: немытой посудой, помятой одеждой, макияжем, отпечатавшимся на наволочке, поздравлениями в мессенджерах, на которые приходилось вымучивать ответы.

    Но не сегодня.

    Сегодня первое января было особенным. Солнце ласково светило в маленькое окошко под скошенным потолком, постель обнимала особенно мягко, а настроение было невероятно счастливым. Правда, проснулась она без Ильи, хотя засыпали они вместе, из последних сил пытаясь построить планы на дальнейшую жизнь. 

    Алика с наслаждением потянулась и приподнялась. Тело приятно ломило. Платье висело на шарике в изножье: в ночи не было желания складывать так, как нужно. В ванной не шумела вода. Алика нахмурилась, но не успела ничего подумать, когда скрипнула по полу дверь.

    В дверном проёме показался Илья с подносом в руках. За ним тянулся хвойно-пряный запах мороза. Илья на мгновение растерялся.

    — Я что, такая страшная? — прохрипела Алика и взъерошила волосы.

    — Просто не ожидал, что ты так рано проснёшься. Думал, устроить тебе сюрприз.

    — М-м-м, — Алика вытянулась навстречу подносу. — Терпеть не могу сюрпризы, но мне любопытно, что ты там устроил.

    — Желание номер один, — интонацией профессионального фокусника презентовал свой сюрприз Илья. — Завтрак в постель.

    Алика вскинула брови. Илья самодовольно усмехнулся:

    — У меня все ходы записаны.

    На заправленный угол кровати опустился поднос, на котором стояло две чашки травяного чая и четыре бутерброда с красной икрой на подсушенном хлебе. Илья присел рядом. Щёки и нос у него были красными — беспощадно покусанные утренним морозцем.

    — Ты сбегал до кафе за этими бутерами… Ради меня?

    — Ради нас, — невозмутимо поправил её Илья. — Моя тоже кушать хочет.

    Алика расхохоталась и аккуратно, стараясь не сотрясать кровать попусту, подползла к подносу и схватила первый бутерброд. Илья качнул головой, пряча в кулаке ухмылку, и подхватил себе. И пока он ел медленно, едва ли не смакуя, Алика сама не заметила, как проглотила первый бутерброд и потянулась за вторым. 

    — Не жалеешь, что нарушила слово? 

    Илья с усмешкой переложил на её тарелку третий бутерброд и завалился на кровать. Алика отозвалась, конечно же, с набитым ртом:

    — Какое? 

    Крошки посыпались на пододеяльник.

    — Ну, праздновать новый год с семьёй.

    Алика замерла в раздумьях с бутербродом в руках. Палец Ильи мягко коснулся уголка её губы, смахивая крохотную икринку и крошки.

    — А кто сказал, что я нарушила слово? — фыркнула Алика.

    Илья, протирая палец бумажной салфеткой, тоже лежавшей на подносе, неопределённо пожал плечами. Слизав пятна плавленого сыра с пальцев, Алика поставила поднос с последним бутербродом на пол, ещё раз отряхнула руки и со смехом вдавила Илью в подушки:

    — Так кто сказал, что я нарушила слово, а?

    Илья ничего не ответил. Он смотрел на неё с беззастенчиво довольной улыбкой, от которой Алике становилось теплее. Хотелось смеяться, и счастливо жмуриться, как на долгожданное майское солнце. 

    Илья всегда был её маленьким солнцем, и Алике сейчас сильнее, чем прежде, захотелось стать ему достойной луной.

  • 2024/12/31 — 12:38

    Вьюга замела все дороги наглухо. А мимоходом оборвала провода и поломала вышки связи. Микроволновка тихо гудела, а ей пискляво подвывали недоступные каналы. Тяжело вздыхая, Алика листала ленту. В пабликах города и края красноречиво писали о том, как расчищают дороги, чинят электричество и готовятся к празднованию Нового года. А Илья безуспешно боролся с радужной полосатостью каналов, за исключением двадцати базовых. Почему они работали — оставалось загадкой.

    Илья перекрутил и поменял местами все провода, потрогал антенну у приставки, поменял настройки на телевизоре, попытался переключиться с HDMI на все форматы AVI, потыкал все кнопки в поисках программы трансляции телефона на экран — не нашёл. И теперь просто щёлкал каналы по кругу в надежде на чудо.

    Чуда не случалось. Динькнула микроволновка, и Алика, не отрываясь от телефона, поочерёдно водрузила на поднос две кружки с шапками шоколадных кексов. Обожглась: сжала мочку уха в пальцах и вздохнула. Илья включил первый канал и посмотрел на Алику:

    — Предпочитаешь «Джентльмены удачи» или «Иронию судьбы»?

    — Боже упаси! — Алика бросила телефон на поднос, вонзила чайные ложечки в тягучее горячее тесто и прошлёпала к дивану; красные рожки у тапочек-оленей смешно подрагивали при ходьбе.

    — Ну у нас вариантов не так много. Есть, конечно, детский канал и музыкальный…

    — Музыка будет вечером, — безапелляционно заявила Алика. — И лучше наши плейлисты, чем голубые огоньки.

    — Согласен… — рассеянно усмехнулся Илья и протянул руку за своим кексом.

    — Горячее! — предупредила Алика.

    Олени остались у дивана. Алика с ногами забралась под плед, попинала Илью, чтобы отодвинулся, и поковырялась в кексе. После вьюги должна была наступить идеальная погода — мороз и солнце, день чудесный, как завещали классики, — однако сейчас не спасали даже тёплые полы. Поэтому они сидели в тёплых флисовых пижамах, которые купили позавчера на распродаже в супермаркете, пока ездили закупиться на Новый год (а то питаться в местной кафешке оказалось разорительно даже для сына знакомой хозяина базы), под пледом из спальни и старались поменьше ходить по домику.

    Алика покосилась на окно: термометр рядом показывал вполне приемлемую температуру — минус тридцать три, а за бежевыми шторками и вправду золотился под солнцем пушистый снежный ковёр, по которому носились и дети, и взрослые. К тридцатому декабря сюда приехало немало народу, и Алика даже не бралась представить, сколько было бы здесь людей, если бы вьюга не замела дороги и хозяину не пришлось срочно искать снегоуборочную технику, чтобы не потерять гостей.

    — Так… И что тебя не устраивает в этих фильмах? — Илья подковырнул кусочек кекса и оценивающе разглядел его со всех сторон.

    Алика не глядя отправила кусочек в рот и задумчиво облизнула ложку. Получилось неплохо: ни мука, ни какао не скатались в комочки, сахарной пудры оказалось в меру и не было ужасного содового привкуса. Илья наконец тоже съел свой кусок и замычал от удовольствия.

    — Очень вкусно. Почему ты раньше меня таким не угощала?

    — Потому что мы раньше питались в кафе? — приподняла бровь Алика, съела ещё кусок и махнула рукой. — А ещё потому что какао в этот раз очень удачное, ещё и с привкусом орехового шоколада. Стасик не соврал.

    — Да твой братец и мёртвому вторгует что угодно, так что он почувствует себя живым, — хохотнул Илья и тоже облизнул ложку. — Так… Всё-таки что не так с фильмами?

    — «Джентльмены удачи» — норм, — пожала плечами Алика. — И я даже не засмотрела его до дыр, потому что мама любит в Новый год смотреть «Карнавал». Но «Ирония судьбы»…

    Алика покачала головой и отломала от кекса кусок, вдвое больший, чем должен уместиться на ложке и во рту. Илья хохотнул в кулак.

    — Ну как же! Это же история любви!

    Алика рассерженно засопела, пытаясь быстрее разделаться с кексом, но всё-таки не вытерпела и выпалила:

    — Конечно, ты находишь утром в своей квартире бухого в хлам мужика, которого друзья отослали в другой город и который убухался настолько, что даже не понял, что оказался в другом городе, из-за него ссоришься с нормальным мужиком, с которым тебя ждёт стабильность и который ведёт себя вполне адекватно, потому что ты сорвала планы по празднованию Нового года, и он зол. Но ты почему-то бросаешь его, работу и переезжаешь в другой город в квартиру к маме алкоголика.

    Алика очень старалась говорить внятно и чётко, но из-за того, что параллельно она активно уминала кекс, вышло что-то, отдалённо напоминающее шебуршание животных в зоопарке: «Фу-фу, фыр-фыр-фыр, фу, фыр-фыр-фыр, шу-шу-шу». И Илья расхохотался, и в его смехе не обнаружилось ничего возмутительного. В уголках глаз его проступили тонкие морщинки, он встряхнул головой и, ловчее перехватив кекс, кашлянул:

    — Чёрт, Алика, ты невозможно милая, когда говоришь с набитым ртом. Только не делай так постоянно, а то я приём Геймлиха не осилю.

    Алика смущённо опустила взгляд в кружку. Кекс стремительно исчезал, а новогоднее настроение — наоборот: всё ярче, всё горячее билось под кожей ожиданием чуда и ничем не обоснованным весельем. Алика с улыбкой вытащила из-под пятки Ильи пульт и включила «Джентльмены удачи». Один классический филмь не испортит совершенно новый Новый год: в конце концов, объедаться салатами и давиться пеплом желаний в шампанском они не планируют. 

    В конце концов, они впервые встречают новогоднюю полночь вдвоём!..

    Осознание этого навалилось на Алику дрожью в коленях, когда любимое шёлковое красное платье мягким холодком скользнуло по коже в тёмно-оранжевом сиянии бра в спальне. В животе свернулся тугой ком тревоги. Алика заторможенно попятилась от зеркала, в котором видела себя, роскошную, сияющую хайлайтером, тенями с пигментом — и чем-то ещё, бесплотным, неосязаемым, что работало гораздо сильнее, чем уход, чем косметика, чем украшения. Алика медленно села на край кровати и сжала жёсткую ткань пододеяльника в кулак.

    На обеззвученном телефоне всплывали белые окошки уведомлений: приложения поздравляли её с Новым годом, а ещё бабушка с дедушкой, и Елена Викторовна, и мама. Время неумолимо мчалось вперёд, готовое отсчитывать Новый год.

    Страницы: 1 2 3

  • 2024/12/30 — 09:58

    Последний раз на катке Алика была три года назад: Стасик оказался слишком убедителен — сама бы, по своей воле, она бы ни за что не встала на коньки и уже тем более не вышла на лёд! В этом году слишком убедительным оказался Илья.

    Раз уж они не сильны в лыжах и сноубордах (хотя Алика подозревала, что Илья силён и в том, и в другом, просто не желает дразнить её понапрасну), они обязаны хотя бы попытаться вываляться в сугробах, слепить снеговика и покататься на коньках. «Без этого, — говорил он.  — И зимние праздники — не зимние праздники. Детство вспомни!».

    Алика только фыркала.

    Но пока на крыльце, пряча нос в шарф и ждала Илью, с теплом улыбнулась маленькому, с ладошку, снеговичку на краю перил. Они вчера слепили его, по-детски повизгивая, перешучиваясь и дважды прервавшись на игру в снежки.

    Совсем как в детстве.

    И Алика покривила бы душой, если бы сказала, что ей это не нравится.

    — Привет, я Олаф, люблю жаркие объятия! — пропищал над ухом Илья.

    Алика обернулась. Спрятав ключи во внутренний карман, он застегнул куртку до самого подбородка и надел перчатки. 

    — А мы точно не можем сходить куда-нибудь в более… Приятное место? — страдальчески поморщилась Алика. 

    — Например?

    — Например… Попить какао там…

    — Обязательно, — усмехнулся Илья и спустился с крыльца. — Но сначала — на каток! Да ладно тебе, будет весело!

    Илья подмигнул и, поправив шапку, двинулся налево: по маленькой тропке с горки вниз к катку. Снежок, припорошивший дорожки, задорно попискивал, как мыши во вчерашней рождественской сказке, под которую Алика уснула. Проснулась она от тянущей боли в шее, от которой даже не избавила рутинная пятиминутная растяжка, и с удивлением обнаружила, что они с Ильёй уснули вповалку.

    Алика повращала головой и мрачно поддакнула:

    — О да… Нас ждёт безудержное веселье по набиванию синяков.

    Сердито прищурившись на голубеющие заснеженные макушки елей, Алика обречённо двинулась следом за Ильёй. 

    В прокате коньков подходящий размер нашёлся не сразу, хотя ни в прокате, ни на льду никого не было. Сложив руки под грудью, Алика с усмешкой следила за тем, как грузный мужчина перешёл от женского отдела к детскому. Уже обутый, на коньках он стал выше на голову и теперь раздражённо постукивал лезвиями по деревянному полу. Торчавшие из-под шапки волосы прилипли ко лбу, он шумно и тяжело дышал, но выходить на лёд без Алики отказывался наотрез.

    — Ты разденься, подожди, — демонстративно зевнула Алика.

    — Да что ж ты за Золушка такая?

    Илья покорно стянул шапку и расстегнул куртку. Бахрома шарфа вывалилась наружу и качнулась в такт цокающим шагам. Взъерошив волосы, он с тяжёлым вздохом поставил руки на пояс и уставился в спину мужчине. Алика хихикнула:

    — Ты похож на чёрта из сказки.

    — Обожаю твои метафоры! — закатил глаза Илья.

    — Технически, это скорее сравнение, — Алика побарабанила пальцами по стойке выдачи коньков и вздохнула. — Не обижайся.

    — Да чтобы я на тебя обижался.

    В окне выдачи появился мужчина с затёртыми коньками и выдохнул:

    —Только тридцать восемь-тридцать девять. Или тридцать четвёртый и ниже.

    Алика тоненько вздохнула с притворным разочарованием. Тридцать шестой с половиной размер зачастую заставлял её или разнашивать туфли, или покупать вкладыши для уменьшения размера, или заказывать тоннами обувь на маркетплейсах (и всё теми же тоннами — отказываться) — сегодня впервые редкость размера ноги сыграла ей на руку. Зато Илья с подозрительной решимостью всунул мужчине мятые купюры и забрал коньки.

    — Эй, ты чего! Это ж на полтора размера больше! — поторопилась за ним Алика.

    — Разувайся!

    Взмахом руки Илья указал на лавку. Алика закатила глаза и неохотно стянула любимые кроссовки. Пятки сразу же укусил мороз, и Алика подобрала их под себя. Хотя прокат инвентаря находился в деревянной постройке, тёплые полы здесь не обустроили.

    — Ты серьёзно в такую холодину собрался кататься? — поджимая пальцы на ногах, заскулила Алика.

    Илья молча распутал шнуровку на одном коньке и присел перед Аликой на корточки. Алика отодвинулась:

    — Только вот не надо тут ромком разыгрывать и меня обувать. Я сама!

    — Надо! — парировал Илья вопиюще серьёзно. — Я боюсь, ты просто сбежишь с коньками в руках. Но сначала надо подогнать их под твой размер.

    — А ты что, фокусник?

    — Волшебник!

    Илья с усмешкой запустил руку во внутренний карман куртки и протянул её толстый аляпистый свёрток. Тёмно-зелёный, тыквенно-рыжий, белый и красный цвета перемешивались и складывались в непонятные картинки.

    — О господи, Илья… — простонала Алика. — Ты серьёзно? Ты купил мне это?

    — Дурацкие новогодние носки, а что? Тебе разве не нравится?

    Илья, очевидно, готовился к этому событию, потому что с носков Алике улыбались лисички в красных новогодних шапках. И куда более умилительно улыбался Илья, так что Алика не могла не улыбнуться в ответ:

    — Нравится! Они… Милые.

    В пушистых носках ноги сразу согрелись. Илья неуловимо надел Алике коньки и завязал посеревешие от времени шнурки в тугие аккуратные бантики. Алика неохотно оттолкнулась от скамьи и поднялась. На тонких лезвиях её, как маятник, качало то влево, то вправо, и рука Ильи оказалась рядом очень кстати. Они почти вышли на лёд, когда Алика оглянулась на сиротливо брошенную под лавкой обувь:

    — А как же мои кроссовки? Вдруг их кто-нибудь заберёт?

    Илья хохотнул:

    — Да тут очередь за твоими кроссовками, не видишь, что ли? Ну если вдруг что, я тебе новые куплю.

    — Обещаешь? — прищурилась Алика и дунула на вывалившуюся из-под шапки прядь.

    — Обещаю, — патетично прошептал Илья и толкнул её в бок. — Пошли уже, а то я тут растаю сейчас.

    Лезвия коньков загрохотали по дереву.

    Страницы: 1 2

  • 2024/12/28 — 06:30

    Любого, кто разбудит её в субботу в шесть утра, Алика была готова убить. Но это Илья прошлёпал мимо дивана, на котором она вчера уснула за полночь под какой-то дурацкий рождественский ромком про двух бывших, встретившихся под Рождество, взбудораженная сборами, заселением и внезапным выходным. Так что она просто шумно засопела и перевернулась на другой бок в надежде поспать ещё немного. Под запах древесины и потрескивание фитильков свечей с самым новогодним ароматом — ели и мандаринов — сон был особенно спокойным и крепким. Алика даже не заметила, как Илья выключил телевизор и притащил из спальни подушку и белый пушистый плед.

    На импровизированной кухне — с микроволновкой, чайником и раковиной — зашумела вода. Хлопнула крышка, щёлкнула кнопка, и старенький электрический чайник забурчал. А Илья, кажется, не собирался останавливаться. Он скрипнул дверцей шкафчика, глухо бумкнул чем-то, зашелестел фантик, зашуршали мелкие частицы по металлу. Алика застонала и, вытащив из-под головы подушку, вслепую запустила её в сторону кухни.

    — Ау!

    Попала. Приподнявшись на локтях и откинув волосы с лица, Алика исподлобья зыркнула на обернувшегося Илью. С самой невинной улыбкой он воскликнул:

    — Ты проснулась!

    «Поспишь тут с тобой», — мрачно проворчала про себя Алика, но вместо ответа протянула руку за подушкой. Опрометчиво было выкидывать именно её: около дивана валялся пульт — им и больнее, и для досыпания он не нужен. Возвращать подушку Илья не торопился.

    — Отлично! Будет больше времени.

    — Больше времени… На что? — откашлявшись, прохрипела Алика спросонья и ещё раз протянула руку. — Верни подушку, будь человеком, Муромцев.

    — Какая подушка, Алика! Нас ждут великие дела.

    — Ты забыл про «проснись и пой».

    Алика сдалась и завалилась на диван без подушки. Во конце концов, пушистый плед мягко обволакивал её теплом до самого подбородка.

    — Ну Алика, я серьёзно. Идём встречать рассвет.

    — Идём… Что?..

    Алика резко села. Отсюда было не разглядеть потёртые деления термометра на окне, но она могла поклясться, что здесь, на горнолыжном курорте, в самой темноте температура ну никак не меньше тридцати семи — в конце концов, район они, приравненный к Крайнему Северу, или как? А ещё лес, снег, ёлки, звери. Алика содрогнулась и плотнее закуталась в плед.

    По сравнению с инициативой Ильи дедушкина привычка каждую субботу в шесть утра включать розыгрыш очередной лотереи на шипящем телевизоре и ждать, когда назовут номер его билета, надоедавшая Алике каждый раз, когда она гостила у маминых родителей, показалась вполне приемлемой. 

    — Да ладно тебе. Будет весело!

    Илья присел на ручку дивана и включил телевизор. По музыкальным каналам уже начинали крутить новогодние песни (как будто бы субботу никто и не называл рабочим днём): перезвон колокольчиков, ремикс боя курантов, вырвиглазные блёстки по всей одежде. Алика показательно рухнула на диван. Илья невесомо скользнул кончиками пальцев по её макушке, взъерошивая и без того помятые и спутанные после ночи волосы. Алика напряжённо сощурилась. Это было непривычно — мелкие прохладные мурашки поползли вдоль позвоночника, — но приятно. Алика блаженно прикрыла глаза — и чихнула. Одновременно с этим щёлкнул чайник.

    — Ты похожа на кошку, — рассмеялся Илья, когда Алика приоткрыла один глаз. 

    — Молодую и глупую? — едко поинтересовалась она, переворачиваясь на живот.

    — Нет. На умную кошку, которая гуляет сама по себе, — Илья пропустил пряди её волос сквозь пальцы и с тяжёлым вздохом поднялся. — Вставай. Или ты собираешься протупить все выходные в телевизор? 

    Это был аргумент: за телевизором Алика могла бы провести время и в полном одиночестве в городской квартире. А здесь — Алика посмотрела на Илью, увлечённо вливающего кипяток в термос, — здесь нужно было наслаждаться моментом. Накинув на плечи плед на манер королевской мантии, Алика поглядела в окно. Белая полупрозрачная тюль едва колыхалась, шторка гирлянды горела тёплыми искорками, а за стеклом густо клубилась чернота. Алика сунула ноги в пушистые тапочки-олени, подарок бабушки на прошлый Новый год, и пошлёпала в ванную.

    Лес лесом, а хотелось выглядеть безупречно.

    Шурх-шурх. Фить-фить. Этот звук шелеста болоньевых штанов лыжного костюма был родом из детства: когда просыпаешься, вокруг чернота, а какой-то ненормальный под окнами уже куда-то свистит своими штанами и ломает лучики снежинок.

    Сегодня этими ненормальными были они. С одним лишь отличием: потревожить здесь они могли разве что зверей — и Алика надеялась, что их здесь отпугивают, и среди новостей о тиграх и медведях, нападающих на людей и собак, которыми в последние недели пестрели новостные каналы города, края и региона, не окажется их сегодняшняя вылазка.

    Зимние кроссовки утопали в снегу, смачно хрустел снег под ногами, хотя Илья убеждал её, что эта тропа — хоженая. Алика периодически сжимала пальцы в замок, всё плотнее и плотнее прижимая болоньевые перчатки к пальцам. Всё равно замерзала.

    Мороз щипал скулы, выступавшие из-под мягкого шарфа, натянутого по самый нос, но всё равно сползающего, и дрожал на ресницах льдинками и комочками снега. И чем дольше они шли, чем больше Илья петлял по узенькой тропке среди смыкающихся еловых лап, почти не различимых в предрассветном полумраке, тем сердитее Алика сопела в шарф: говорить было холодно, а дышать — ещё холоднее.

    Илья в очередной раз повернул налево и не предупредил о ветке, которую надо как-то обогнуть или снизу, или сбоку. Еловая лапа погладила Алику по макушке и бесцеремонно стянула капюшон, чтобы отсыпать в него добрую горсть снега. Маленькое обнажённое пространство между шарфом и шапкой обожгло — Алика айкнула и поспешила натянуть капюшон обратно, предварительно вытряхнув снег.

    Стало ещё хуже. Теперь было не только морозно, но и мокро.

    — Илья! — вынырнув на мгновение из шарфа, выкрикнула Алика.

    Голос звенящим эхом прокатился по воздуху. Алика невольно вжала голову в плечи.

    — Мы уже скоро.

    Илья, тоже закутанный с головы до ног, едва повернул голову в её сторону, но Алике даже в полумраке удалось различить его успокаивающую улыбку.

    Страницы: 1 2 3 4