Тот Алистер, которого Мириам помнила, повысил бы тон голоса в конце фразы, взглянул бы на неё из-под бровей, как бы спрашивая, угадал он с ответом или стоит подумать ещё, и улыбался бы той робкой и мягкой улыбкой, от которой у Мириам теплело в груди и все тревоги исчезали, как тени в знойный полдень.
Теперешний Алистер смотрел на неё прямо, без тени улыбки, абсолютно уверенный в правильности своего решения.
Мириам с презрением оглядела новенькую синюю стёганку, сильверитовый нагрудник с грифоном, начищенные сапоги, длинный меч с навершием в виде головы мабари, и руки сжались в кулаки. Она так боролась за них: за свободную, за счастливую жизнь, которую они заслужили не только по праву родства, но и по праву жертв, принесённых ради спасения страны. Вот только пока она отдавала себя на растерзание полубезумному малефикару, пока смертоносный жар магии крови разгонял скверну по телу, пока она просыпалась в комнате без света и зеркал, не зная, стало больше струпьев на теле, или зловещая магия её наконец исцелила, он, не дожидаясь её, ушёл туда, откуда она бежала.
Мириам взъерошила волосы и всё-таки рассмеялась:
— А знаешь… Да. Я тебе верю. И я даже готова была бы это принять, если бы ты… Ты… Если бы ты не попросил Инквизитора рассказать всем, что ты героически погиб.
На последних словах Мириам уже не говорила — шептала, оттого что поперёк горла встал ком, а губы дрожали не от смеха, а от подступающих рыданий.
В последний раз Мириам плакала десять лет назад, признаваясь Алистеру в любви над бесконечной бездной, и думала, что сердце обратилось в камень и ничего больше не сумеет её ранить.
Алистеру удалось.
И сейчас он, изобличённый, в удивлении вскинул брови:
— Откуда ты…
— Дрянь! — зажмурившись, Мириам со всей силы ударила по спинке стула. — Я держала клинок у её горла, я требовала права крови, я требовала раскаяния, а она смотрела на меня честными глазами и уверяла, что скорбит вместе со мной.
— Леди Инквизитор, она… Она не виновата! — Алистер принялся мерить пространство столовой короткими, торопливыми шагами; подошвы его сапог почти беззвучно касались пола. — Я её попросил об этом, но… Откуда ты знаешь?
— Солас мне показал, — усмехнулась Мириам.
— И… Ты ему поверила?
— Знаешь, в чём восхитительное коварство Соласа? — Мириам громыхнула стулом и двинулась вдоль стола. — Бог предательства и обмана практически не лжёт. Он так изящно манипулирует фактами, что всё, что он говорит, правда. Конечно, лишь наполовину. Но этого достаточно, чтобы втоптать противника в грязь. Растоптать в пыль и прах одним лишь случайно ухваченным воспоминанием. Я не хотела в это верить. Но ты только что всё подтвердил. — Мириам замерла и помассировала лоб. — Создатель милосердный, мой враг был со мной честнее, чем тот, кого я…
Последнее слово Мириам так и не сумела вымолвить: оно крутилось на языке, зудело в сознании, однако казалось слишком неподъёмным и чужим для них. Тяжело выдохнув, Мириам развела руками, и глупая, Алистеровская, улыбка тронула её губы. Алистер растёр ладонями лицо и, снова взглянув на Мириам пугающе прямо, сипло выдохнул:
— Прости.
У Мириам задрожала губа. Создатель свидетель, ей так хотелось рыдать, но ещё сильнее хотелось, чтобы Алистер погиб по-настоящему. Тогда её скорбь, страдания, ярость — всё это не лишилось бы смысла так же стремительно сейчас, как десять лет назад она лишилась твердыни под ногами.
— Это всё? Это всё, что ты можешь сказать? Десять лет, Ал! Десять проклятых лет я жила как вдова… — Щипучие, горячие слёзы всё-таки потекли по лицу, Мириам смахнула их ребром ладони. — Если бы не Лелиана, я бы давно сгинула на Глубинных Тропах, потому что без тебя вся эта борьба не имела никакого смысла… Лелиана дала мне опору, пристанище для моей измученной души и непригодного тела. А ты вдруг являешься через десять лет, предлагаешь свою помощь, весь из себя блистательный герой верхом на грифоне, и просишь простить?
— Я не прошу, — Алистер потёр щетину и, болезненно поморщившись, опустил взгляд. — Я не знаю, возможно ли простить такое. И тогда я был идиотом. Я всегда был идиотом, Мириам. Может быть, я только сейчас мыслю трезво и здраво. И сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо.
Мириам прикусила губу и замотала головой.
Нельзя говорить о любви, бросив супругу в другой стране и назвавшись героически погибшим. Нельзя говорить о любви, прожив десять лет в чужом краю и не прислав весточки. Нельзя говорить о любви, заявившись в самый важный момент и сызнова расшатав землю.
Добавить комментарий