Алистер опустил голову и погладил себя по макушке, приглаживая топорщащиеся во все стороны волоски. Мириам отшатнулась от стола. Её бросило в жар — и тут же крупный озноб заколотил тело. Она обняла себя за плечи, переминая в руках жёсткие рукава льняной рубахи, необыкновенно тонкой и невесомой сейчас, и оглянулась. Она стояла почти вплотную к камину, взрывались в воздухе искры, а теплее не становилось. Алистер так и остался стоять полубоком, украдкой поглядывая на Мириам.
— Я не смог бы тебе противиться. Даже если бы считал, что я нужен Ордену, одно твоё письмо заставило бы меня передумать, вернуться, оставить Стражей на произвол судьбы. И надеяться, что очередной Страж-Командор не окажется сумасшедшей ведьмой. Поэтому я подумал… — Алистер с неровной усмешкой помассировал переносицу, с губ его слетел полустон-полувздох-полусмешок: — Лучше мне умереть. Тогда никто не станет меня искать, и я не отступлюсь от своего долга.
Мириам расхохоталась. Она не знала, откуда взялся этот позвякивающий, повизгивающий, дребезжащий смех. Он щекотал связки, раздирал горло, сотрясал всё тело, и Мириам казалось, что в унисон ему дрожат огоньки на свечках, покачивается люстра, кренятся картины, звенит посуда на столе. Она смеялась, пока боль тугим корсетом не стянула живот, а на глаза не навернулись слёзы. Давясь смехом, Мириам согнулась, рвано выдохнула и выпрямилась.
— Проклятье! — просипела она, снова размазывая по мокрым щекам слёзы. — Права была Морриган в ту ночь! А я ей не верила, глупая!
— Что… — нахмурился Алистер. — Что тебе сказала эта сварливая ведьма?
— Что ты трус! И тебе настолько страшно потерять меня, что ты скорее ляжешь под неё или умрёшь!
— Но ты ведь тоже боялась потерять меня, иначе бы не предложила… Это!
Алистер крупно содрогнулся и скрестил руки на груди. Мириам кивнула:
— Да! Я хотела, чтобы мы оба остались в живых. Чтобы жили долго, счастливо, как мне и полагалось. Но в конце концов я тебя потеряла! А ты меня — нет. Ты предпочёл исчезнуть, не поговорив. Ты даже не попытался убедить меня. Ты…
Мириам захлебнулась, не зная, что ещё сказать. Они возвращались к словам, которые уже были сказаны: бешеной собакой носились по кругу, гоняясь за объяснениями, как за хвостом, но только попусту сотрясали воздух.
— Я просто всегда был недостаточно хорош для тебя…
Шёпот Алистера оглушил Мириам. Исчезло голодное потрескивание огня в камине, исчезли гулкие раскаты за окнами — рвущаяся в клочья ткань Завесы, — исчезло собственное дыхание и биение сердца. Ноги подкосились. Мириам отшатнулась, налетела на стол у камина. Угол врезался в бедро, вдребезги разлетелась чашка из антиванского фарфора, Мириам прижала руку к груди.
Сколько боли было в этом шёпоте! Мириам и не подозревала, что Алистер, всегда весёлый, всегда тёплый, всегда нежный с ней Алистер, носит в себе такую боль. А хуже всего: она сама стала истоком этой боли, когда заставила Алистера возлечь с Морриган ради спасения их жизней.
Мириам прикрыла глаза.
Ярость, отчаяние, ненависть, всколыхнувшиеся в груди от одного вида Алистера, вдруг стихли. Алистер, живой, из плоти и крови, как и она, практически не тронутый временем и скверной, стоял перед ней, и мятежное сердце, находившее покой лишь в руках Лелианы, вдруг успокоилось, и боль, которой не было ни конца ни края, вдруг стала слабее. Она не прошла — и никогда не пройдёт: такие раны не заживают, как не зажила рана от потери родителей, от смерти Клевера, от расставания с братом. Однако от того, что Алистер всё-таки нашёл в себе силы предстать перед ней, признаться, стало легче дышать.
Наверное, ей надлежало продолжать злиться, кричать, требовать покаяния, ненавидеть, однако она не могла. Сейчас, когда закончились слова, когда горло осипло от криков и обвинений, когда робкий и едва различимый шёпот Алистера громыханием прокатился под сводами столовой, гнева не осталось. Ему на смену пришла горькая-горькая, как отвар из эльфийского корня, как погребальная молитва, как дым костра, мысль: они сами сделали друг друга такими.
Поэтому когда Мириам открыла глаза и вся столовая потерялась в пелене слёз, она прошептала:
— Прости.
— Что? — Алистер крупно вздрогнул и порывисто шагнул ей навстречу, запнулся о стул, толкнул его в сторону, но остановился на углу стола, не смея подойти ближе. — Мириам, нет. Это я должен просить у тебя прощения. Я…
— Я не должна была… — перебила его Мириам и, сглотнув, поджала губы.
Долгие годы она делала вид, что той ночи, когда она сидела у камина в объятиях Лелианы, прислушиваясь к каждому шороху в коридорах притихшего замка и гадая, стонет это ветер, лязгает это замок, или это Алистер и Морриган сливаются воедино на большой скрипучей кровати, не было. Что она не глотала слёзы, слушая прекрасную песнь Лелианы; что они с Алистером не просидели у камина до рассвета перед битвой, не касаясь друг друга и ничего не говоря; что она не обращалась мыслями к той ночи и не пыталась разыскать Морриган, чтобы взглянуть на плод ритуала — на ребёнка самого дорогого ей человека и чужой ему женщины. Цепляясь пальцами за столешницу позади себя, как за последнюю опору, Мириам помотала головой:
— Я лгунья, Алистер. Может быть, даже хуже тебя.
— Куда уж хуже, — мрачно усмехнулся Алистер, и Мириам невольно улыбнулась.
— Думаю, нам стоит проветрить мозги. А для этого как нельзя лучше подходит кофе.
Запинав носком сапога осколки поглубже, в угол между столом и камином, Мириам запустила кофемашину.
Добавить комментарий