Кофе стал невыносимо горьким, и даже сахар не помогала. Мириам уже выставила на стол цукаты из лавок Минратоса, неварранские финики, но ничего не сумело перебить эту отвратительную горечь. Тогда Мириам отставила кофе в сторону и уставилась на полупрозрачные кляксы на карте.
— Алистер, скажи, а тогда… В Адаманте… Ты хоть на секунду задумался обо мне?
— Я никогда не переставал о тебе думать.
Он мог бы сказать это возмущённо, хлопнуть по столу, или, напротив, расплыться в слащавой улыбке из арсенала Илларио Делламорте. Он мог улыбнуться или обиженно нахмуриться. И Мириам нашла бы причину усомниться в этих словах: малейшая усмешка, малейшее колебание рук и тела, малейшее движение глаз… За годы в Игре Мириам научилась считывать ложь. Только вот Алистер сказал это, глядя ей в глаза твёрдо и печально, и Мириам поверила.
— Тогда почему же…
Голос её подвёл: сорвался на тоненький писк. Мириам откашлялась и побарабанила пальцами по столу. Алистеру этого оказалось достаточно. Смахнув с нагрудника несуществующую пыль, он сказал:
— Потому что я знал, что ты без меня справишься. Создатель, наверное, это звучит жестоко, да?
— Не только звучит, Алистер…
— Прости. То есть, панталоны Андрасте, я не прошу простить меня. Это как… — Алистер взмахнул рукой, подбирая слова. — Как покаяние, что ли. Не знаю. Я, наверное, не заслуживаю прощения. Просто… Ты столько пережила, и не сломалась. Ты бы справилась без меня, я знал. А я… Я не умел справляться без тебя. Я всегда делал то, что ты скажешь. И выходило как нельзя лучше. Но Орден… — Алистер покачал головой. — Тогда я оказался один на один. Не у кого было спрашивать. Все ополчились на Стражей, и тогда я спросил сам себя: «А как будет правильно?» Я не мог допустить, чтобы Стражи в изгнании превратились в мародёров. Или ещё чего похуже.
— Ты хороший Серый Страж, Алистер, — надтреснуто улыбнулась Мириам и прикусила щёку.
На глаза снова наворачивались слёзы. Она повторяла эту фразу Алистеру с тех пор, как они познакомились, но, кажется, только сейчас поняла её значение: Мириам была привязана к Ордену кровью, а Алистер — сердцем. Год за годом она тащила его прочь из Ордена, где он был счастлив, где его приняли, научили сражаться и быть честным, а его сердце разрывалось в клочья между любимой женщиной и местом, где он мог быть собой.
Мириам не выдержала бы выбирать между Алистером и местом подле Лелианы — и пришла в ужас от мысли, что после того, как закончится этот Мор, ей придётся выбрать что-то одно! — а Алистер год за годом выбирал её.
— Может быть, — криво усмехнулся Алистер. — Только вот муж из меня никудышный. Ты права, я трус. Я одурачил сам себя. Думал, что одурачил. Думал, что если буду думать, что ты считаешь меня мёртвым, отдамся Ордену всецело. Но я снова и снова вспоминал о тебе. А когда увидел тебя в Вейсхаупте… Я снова влюбился, ещё сильнее.
— И ничего не сказал.
— Я не хотел портить тебе жизнь. И так подпортил её предостаточно. Тем более, вы с Луканисом…
Мириам горестно рассмеялась, перебивая его:
— Нет никаких «нас», Ал. Есть только я. Была. Все десять лет.
— Созда-атель…
Алистер застонал, пряча в ладонях лицо. Мириам поднялась из-за стола и подошла к камину. Кофе горчил на языке, на зубах хрустел сахар, зябли пальцы, а слёзы снова сдавливали переносицу, щипали в глазах, сбивали дыхание. Протянув руки к пламени, Мириам медленно, подбирая и взвешивая каждое слово, произнесла:
— Мы все лжецы, Алистер. В той или иной мере. И я не исключение. Всю жизнь я обманывала себя. Я пыталась убедить себя, что всё будет, как раньше. Несмотря на скверну в крови. Несмотря на смерть родителей. Несмотря на… — Она покачала головой. — Ты любил меня, как я не смела и мечтать. И я была уверена, что всё делаю правильно. И что тот ритуал… Что он ничего не изменил.
— А на самом деле?
Как Алистер оказался рядом с ней, Мириам не заметила. Просто его дыхание коснулась его виска, а волоски на предплечьях стали дыбом от низкого полушёпота. Мириам сморгнула слёзы.
— На самом деле, он ничего не значит только теперь.
— Что ты…
— Алистер, я всё знаю, — нахмурилась Мириам. — Просто поверь. Я не могу это объяснить, но я это… Понимаю. Чувствую. И чувствую, что теперь, когда мы наконец сказали друг другу всё, что думали, это не имеет никакого значения.
Мириам развернулась к Алистеру. Слёзы дрожали на ресницах, тёмными пятнами застывали на рубашке. Её мелко потряхивало от холода, волнения и слов, комом вставших поперёк горла, — слов, в которых не было нужды. Алистер свёл брови к переносице, и тёплая, легкомысленная, алистеровская, улыбка, наконец коснулась его губ:
— Жалко, ты не врезала мне лет на десять раньше.
Добавить комментарий