Если бы у Алики кто-нибудь спросил, как должен проходить канун Нового года, то она бы несомненно ни за что бы не стала показывать никому эту проклятую суетную неделю, отмеченную в календаре парой десятков красных кружочков на пять оставшихся рабочих дней.

Город кутался и дышал морозом в сумрак, как она — в белый мягкий шарф, щекотавший ворсинками кожу. В желтоватом рассеянном свете фонарей беспорядочно трепыхались снежные бабочки-хлопья. Алика пыталась воскресить обмороженный телефон подмороженными пальцами, чтобы отследить свой автобус. На часах набежала уже половина шестого — она безнадёжно опаздывала.

Дробя потёртыми каблуками коричневый лёд, Алика попыталась набрать маму. Тщетно. Практически разряженный телефон в такой мороз напрочь отказывался работать. Наконец из-за поворота появился первый за это время автобус домой. Конечно же, по всем законам подлости маленький и набитый под завязку заводчанами.

Скрипнув зубами, Алика одёрнула рукава зимнего пальто и внаглую поднырнула под рукой крепкого широкоплечего мужика, которому, конечно же, больше всех нужно было сесть на последнее свободное место. Какая-то старушка оказалась вдвое быстрее. Стоило Алике подняться на последнюю ступеньку, как место у окошка в самом углу оказалось занято.

«Ну и ладно», — фыркнула про себя Алика и, затаив дыхание, змейкой скользнула между пуховиками, шубами и куртками. Запах дешёвых сигарет всё равно царапнул обоняние и занозой встал поперёк горла. Алика стоически дотерпела до старушки и вволю раскашлялась над ней.

Старушка поджала губы и отвернулась к окну. Алика достала из кармана телефон. С шипением захлопнулись двери, автобус дёрнулся. Кому-то позвонили. В ухо Алики посыпались уведомления. Расставив ноги чуть на ширине плеч и вцепившись в верхний поручень, чтобы никто больше не смел покушаться на это место, Алика разблокировала экран. Мама успела накидать десяток видеокружочков.

Вот она снимает квартиру: всё выключено, всё убрано; ужин — на плите. Вот чемодан гремит колёсиками по бетонным ступеням: лифт опять сломался. Вот Роман встречает её, машет Алике обтянутой в чёрную лакированную кожаную перчатку рукой, и открывает маме дверь такси. Вот они уже на вокзале пьют дешёвый кофе из автоматов и ждут посадки, которая начнётся через пятнадцать минут.

Алика не успеет их проводить, даже если постарается.

В носу закололо от обиды: проклятая работа, проклятая начальница — проклятая взрослая жизнь. 

Алика смахнула значок голосового вверх и забормотала, колюче косясь по сторонам:

— Хорошего отдыха, мам. Привезите мне хотя бы клочок солнца и запах фруктов. А то тут сплошной беспросветный тлен. И вонь.

Голосовое улетело. Тут же прилетел ответ от мамы, но прослушать его Алика не успела. То ли кому-то не понравились её слова, то ли колёса не были готовы к гололёду, то ли водитель возомнил себя героем «Форсажа», но кто-то двинул ей локтем под ребра, и от этого капелька наушника едва не утонула в грязных лужах, натекших с ботинок и сапог.

Алика понять не успела, что ей делать: кашлять или ловить наушник, когда бабка, стоящая за ней с предыдущей остановки, ловко совершила рокировку со старушкой перед ней, бесцеремонно пометив специфическим старчески-больничным запахом зимнее пальто, только с утра восстановленное до идеально угольной черноты.

Алика внутренне застонала, а наяву заскрежетала зубами. В автобус набивалось всё больше и больше людей. С каждой остановкой дышать становилось тяжелее: приходилось жадно ртом глотать вязкий морозный воздух и задерживать дыхание до следующей. Кажется, люди намеревались занять всё свободное пространство, заполнить все промежутки воздуха, посмевшие остаться между ними.

Вот когда она пожалела, что не послушала совета Ильи и не пошла сдавать на права. Сейчас бы ехала на какой-нибудь подержанной «Тойоте» в кредит (притом представилась почему-то вишнёвая), если, конечно, её откопала бы.

В такие моменты Алика бесстыдно завидовала Илье. Даже не немного. Её зависть походила на снег у обочины: белая у самого основания, но прочернённая этим грязным окружающим миром. Илья, значит, сидит в своей адвокатской конторе за зарплату вдове больше её (цифры в их разговорах никогда не были табуированными) в красивом пиджачке, катается на подаренной мамой машине по городу, который южнее всего на шесть часов… И который поэтому не замело до самых вторых этажей.

Мама прислала фотографию из купе, которое они с Романом выкупили на двоих. Грустно улыбнувшись, Алика ответила ей стикером с воздушным поцелуем и спрятала телефон в карман.

За замороженными окнами мелькал городок. Острые ветки голых деревьев, побелённых зимой. Тусклый свет в окнах. И куртки-куртки-куртки…

Алика безнадёжно устала. Когда ей полгода назад — вчерашней выпускнице! — предложили занять место в экономическом отделе универа, она согласилась практически не раздумывая, несмотря на то что у мамы на карандаше были фирмы, готовые взять перспективного молодого экономиста с красным дипломом. Мама пристроила бы её так же, как мама Ильи пристроила его. Но нет: Алике хотелось доказать, что она чего-то стоит сама по себе.

С каждым днём сомнений становилось всё больше. Работала в основном начальница; Алика была на подхвате: говорила, что Елена Викторовна скоро придёт, перекладывала туда-сюда документы и отсматривала экселевские таблички свежим взглядом. Сегодня принесли смету, которую начальница завернула сразу же, не глядя, а на вопросы Алики и сотрудника отдела закупок лишь зыркнула исподлобья черными глазами. Отдел закупок предпочёл ретироваться переписывать, а вот Алике Елена Викторовна предложила самой убедиться, что эту смету никак пропускать нельзя. И когда Алика уже смирилась с решением и благоразумно не планировала задавать лишних вопросов, Елена Викторовна завалила её своими. Во всех смыслах. Как на экзамене.

Кто-то бесцеремонно заехал ей по затылку, скидывая капюшон пальто. Алика недовольно дёрнула плечом:

— Эй!

— А чё ты тут расставилась, а? Широкая, что ли? — дыхнул на неё перегаром мужик в куртке такого синего цвета, в какой бегают зэки в околовоенных фильмах.

Это стало последней каплей. Горло сдавило удушающим, сердце вжалось в рёбра до жжения, Алика зыркнула на всех исподлобья и, всунув водителю потрёпанную пятидесятирублёвую купюру, вылетела на этой же остановке.

— Ненавижу, — процедила сквозь зубы она горячее облачко пара в мрачный морозный воздух, когда автобус, подпрыгивая на буграх льда покатил вперёд. — Ненавижу!

Страницы: 1 2

Илья проснулся в полубреду.

Дыхание сбивалось, а сердце грохотало так, словно он только что пробежал марафон за университет — и не выиграл. Одеяло было холодным от пота, и Илья попытался нашарить на кровати что-нибудь ещё, чтобы укрыться: край простыни, покрывало, забытую олимпийку, махровый халат Софы. «Софа… — заворочались в голове мысли, и виски сдавило болью. — Алика… Что-то не так». Илья приподнялся на локте и вдруг понял: он спит на диване!

На диване Илья спал нечасто: когда Софа только-только переехала к нему и ещё стеснялась; когда он возвращался с таксования за полночь и Софа уже спала, раскинувшись звездой на кровати; когда они громко и экспрессивно ссорились и Софе было некуда идти, кроме как на кровать за плотную серую занавеску. Илья помассировал переносицу и попытался открыть глаза. Налитые влагой веки намертво склеились. Ожесточённо растерев кулаком правый глаз, Илья с усилием открыл его и осмотрелся.

Шторы он никогда не задёргивал, так что в квартиру из окон струилось голубоватое сияние ночного города. На паркете плясали яркие пятна — клочки света, разрывавшегося поникшим фикусом на подоконнике, были похожи на осколки.

Показалось, воздух стал гуще. Илья сипло втянул его носом. Пахло зелёным чаем. И хвоей — его гелем для душа. Очертания телевизора, приоткрытой двери в ванную, ковра под ногами расплывались, терялись в густом голубовато-белёсом воздухе, как в густом тумане, и вдруг в этом тумане промелькнул чёрно-белый силуэт: тонкие длинные белые ноги, длинная тёмная футболка, прикрывавшая ягодицы, чёрные волосы. Илья сглотнул, горло резануло болью. Силуэт мелькнул — и скрылся за стеной кухни. Почти беззвучно в стакан полилась вода из встроенного в раковину краника фильтра.

 «Если это сон, я не хочу просыпаться», — подумал Илья и, потерев глаза, посмотрел на кровать.

На кровати в нише, за сдвинутой наполовину занавеской, никого не было. Бордовое флисовое покрывало валялось в ногах, одеяло откинуто, подушка и простынь примяты так, как будто только что кто-то встал. Ни намёка на маску, пушистые тапочки и торчащие во все стороны кудри.

Воспоминания замелькали перед глазами с головокружительной скоростью. Разбитая чашка, чемоданы в коридоре, стук колёсиков, молочный улун — и едва уловимый свежий аромат жасмина. Комната вдруг закружилась, все цвета смешались в одно большое пятно, а воздух стал невыносимо густым: комом встал поперёк горла, до рези царапая глотку. Илья рывком сел и закашлялся.

— Прости. Суши были солёные, вот я и встала воды попить, — в ушах зазвенело, Илья едва-едва расслышал слова; он зажмурился и закашлял сильнее. — Илья, тебе налить?

Илья не ответил: он жадно хватанул ртом воздух, попытался перевести дыхание, но с каждым вдохом горло болело всё больше, а воздуха не хватало. Рядом прошлёпали босые ноги.

— Илья! — встревоженно окликнул его голос. — Вот, держи! Пей!

Мягкая рука всунула ему в пальцы гладкий стакан и поднесла к губам. Зубы клацнули по стеклу, Илья засипел. Холодная вода хлынула в горло, успокаивая колючую царапающую боль. Залпом опрокинув в себя стакан, Илья выдохнул и рухнул на подушку. Комната всё ещё покачивалась из стороны в сторону и казалась мутной, как сон. Илья прикрыл глаза.

Шаги, на этот раз осторожные и неслышные, снова потерялись у кухонной зоны, и Илья не понял, когда они вернулись. Почувствовал только, как мягкая рука легла на лоб — и по всему телу, от переносицы до самых пяток, пронеслась мурашками благодатная прохлада. Боль, тисками сдавившая голову, немного отпустила.

— Не уходи, — едва ворочая языком, пробормотал Илья, сильнее прижимаясь к руке.

— Ты горячий, — шёпотом отозвался голос, вторая ладонь накрыла щёку. — Тебе надо температуру померить. Где у тебя градусник?

Илья застонал.

Он не знал, где у него градусник — он даже не был уверен, что этот градусник есть.

Он не знал, спит он или бодрствует.

Он не знал, болит ли у него что-нибудь вообще.

Но знал, что если этот голос рассеется, если рука исчезнет — ему станет гораздо хуже.

Рука исчезла.

Илья приоткрыл глаза, растерянно озираясь, пальцы ухватились за воздух.

— Я здесь, — позвал его голос.

Илья приподнялся на локтях и вгляделся в сумрак. В широкой футболке с непонятным принтом у кровати, отодвигая занавеску, стояла Алика.

— Если это сон, я не хочу просыпаться, — пробормотал Илья.

— Жизнь есть сон, — пожала плечами Алика и сердито подтянула непозволительно небрежный хвост.

Даже в голубоватом свете ночи было видно, как торчали в разные стороны волоски, как упала на лоб длинная прядь, но Алика не стала переплетаться: накрутила её вокруг резинки и подошла к Илье. Холодная рука скользнула по его обнажённому плечу, и Илья снова содрогнулся.

— Пойдём, ляжешь на кровать. Там удобнее. Я пока разберусь, где у тебя что.

Илья вцепился в её плечо. Алика охнула и, прикусив губу, помогла ему подняться. Ноги казались ватными и едва-едва волочились вслед за её шагами. Всё тело колотила дрожь, так что когда Алика опустила его на тёплую мягкую кровать, Илья накрылся с головой одеялом, а потом натянул под самый подбородок и флисовое покрывало.

— Ничего, если я включу свет?

Илья едва различимо мотнул головой, или кивнул, — он и сам толком не понял. Вместе с одеялами его накрыло поволокой дрёмы, тяжёлые веки снова склеились. Он уловил, как приглушённый жёлтый свет — после трёх щелчков выключателем — озарил кухонную зону, скрипнула дверца посудного шкафчика, зашуршали в тонких пальцах блистеры таблеток, Алика прицокнула языком и продолжила перебирать пластыри и ещё какие-то бумажки.

Сквозь полудрёму Илья ощутил, как холодные мягкие пальцы пытаются приподнять его плечо. Он заворочался, замычал, попытался отмахнуться, но тяжёлая и одновременно практически невесомая рука едва двигалась. Его легонько тряхнули, он заморгал, попытался сфокусировать взгляд, но всё казалось блёклым и мутным, окутанным дымом осенних лесных пожаров.

— Надо температуру померить. Я градусник нашла.

Илья позволил приподнять руку, дёрнулся, когда металлический носик градусника влетел подмышку, и снова провалился в сон.

Страницы: 1 2 3 4 5

Илья не отвечал на звонок. Покачиваясь на стуле, Алика гипнотизировала взглядом голубой экран. Красный кружок завершения вызова пульсировал, предлагая признать поражение и отключиться. Алика сдаваться не собиралась. Тогда мессенджер сдался сам и прервал вызов.

Алика цыкнула и щёлкнула мышкой, заново запуская попытку дозвониться. 

Это была уже пятая. Алика не знала, что будет, если она не дозвонится и в шестой раз. Подтянув к себе новую колоду таро — подарок Ильи на Новый год, — она принялась тасовать карты. Чёрные, матовые, с серебристыми контурами, они бархатно пересыпались в руках и отвлекали Алику от длинных нудных гудков.

Гудки опять прервались — вызов сбросился.

— Зараза, — просвистела сквозь зубы Алика и снова щёлкнула по иконке вызова рядом с именем Ильи. — Что, блин, происходит, а?

Монитор бросил на потёртую столешницу пятно голубого цвета — это загорелся экран вызова. Чтобы отвлечься, Алика разложила карты. 

Башня. Отшельник. Тройка мечей.

Тревожное предчувствие холодком скользнуло вдоль позвоночника. Алика нахмурилась и мотнула головой. Зная, что хочет услышать человек, очень легко толковать выпавшие карты. А Алика ещё утром поняла, что у Ильи что-то случилось, когда на её трёхминутный монолог о Веронике, бесстыже вывалившей декольте перед новым преподом — худеньким безусым аспирантиком, робеющим от каждого обращения по имени-отчеству, — Илья отреагировал слишком лаконично: не стикером, а смайликом большого пальца. Алика без труда распознала в этом сарказм, однако не поняла, куда делся тот словоохотливый Илья, у которого на любую её жалобу на одногруппниц находилась похожая университетская история — вот руки и потянулись за Отшельником.

Таким немногословным и отстранённым от происходящего Алика видела Илью первые недели после перевода в их школу: он сидел на последней парте, что-то чертил в тетради, начисто игнорируя происходящее. Так он держался те полтора года, когда она старалась делать вид, что его не существует: говорил отрывисто, только по делу, мало улыбался, много хмурился и всё пытался перехватить её взгляд, когда стоял у доски. Эта молчаливость была верным признаком, что всё привычное и знакомое рухнуло, как будто доска висячего моста провалилась прямо под ногой — вот на столе и появилась Башня.

Алика стянула со стола Тройку мечей и повертела в руках. Под светом бледного солнца, пробивающегося сквозь щели горизонтальных жалюзи, серебристый контур клинков, пронзивших огромное сердце, казался кровотечением. Разочарование — закономерный исход новых отношений Ильи, в которых он слишком много вкладывался и невероятно мало получал в ответ.

Или, может быть, это она мечтала об этом?

— Ну и что ты за подруга такая? — мрачно протянула Алика и глянула поверх карты в маленькое настольное зеркало рядом с компьютером.

Ледяной осуждающий взгляд вонзился под кожу тонкой портновской булавкой, щёки вспыхнули. Опустив голову, Алика вернула карты в колоду, перетасовала их и выложила по новой.  

Башня. Повешенный. Пятёрка кубков.

Уголок правой губы уже привычно запульсировал. Сердито прикусив его изнутри, Алика шваркнула картами по столу и засунула их в колоду. «Такое бывает, — объясняла она себе. — Руки запомнили, куда я дела Башню и снова вытащили её». Гудки коротко запищали, обрывая звонок.

Одеревенелыми пальцами Алика шлёпнула по столу.

Башня. Смерть. Десятка мечей.

Холод ударил в солнечное сплетение, дыхание сбилось, и Алика тоненько застонала: один раз — случайность, два — совпадение, три — это уже система. Об этом им не уставал напоминать препод по теории вероятностей, если кто-то из одногруппниц затягивал с написанием реферата или вдруг забывал о нём.

Алика уставилась на карты. Они ей не понравились. Сейчас — сильнее, чем прежде.

Илья закапывал себя всё глубже и глубже в сомнения и уныние, вместо того чтобы принять Смерть — и открыться новому началу.

Экран погас. Гул системника стих. За окном оглушительно закричала ворона. Алика крупно вздрогнула и, крепче сжав в руках колоду, уставилась на эти три проклятые карты. 

Если Таро — это отражение подсознания и потаённых желаний и подозрений, то она или отвратительный друг, жаждущий для друга депрессии и расставания, или слишком параноидальный друг, в малейшем молчании видящий Десятку мечей.

Вернув карты в колоду, Алика убрала её в коробочку и поднялась из-за стола. На плечи навалилась леденящая тяжесть, и Алика приподняла жалюзи и пощупала батареи. И хотя они были горячими, а окно — плотно закрытым, из-под рамы всё равно задувало, так что крохотный кактус пришлось перенести под компьютер, чтобы не замёрз, как предыдущие два.

Алика закуталась в вязаный кардиган и прошлась по комнате. Если карты не врали — если Алика не водила сама себя за нос! — Илья сейчас за четыреста километров от неё закапывал себя в боль, отчаяние, уныние и одиночество, думая, что по-другому это не пережить. Зубы заныли — так сильно Алика стиснула их, когда лавина этих чувств, давным-давно забытых и запечатанных, опрокинулась на неё. 

В такие моменты Илья, как ангел-хранитель из фильмов, как волшебный помощник из сказок, оказывался рядом, и его присутствия было достаточно, чтобы дыхание выровнялось, чтобы вибрирующие в висках болезненные, злые слова забылись, чтобы стало тепло. Илья знал наверняка, когда Алике нужна помощь, и предлагал её без лишних слов. И, наверное, Алике следовало поступить так же. 

— Господи, ну почему всё так сложно, а? — застонала Алика, укоризненно глядя в монитор.

Чёрный экран отражал её расплывающийся рассеянный силуэт: в белом кардигане, с бледной кожей и чёрными волосами, она казалась безволосым привидением. Алика фыркнула, стянула телефон с края стола и плюхнулась на пол у кровати, выискивая список контактов старшего братца.

 До этого дня Алика не знала, что должно случиться в мире, чтобы кто-нибудь из них в открытую обратился за помощью, но сейчас, запрокинув затылок на кровать, она слушала длинные гудки и молила, чтобы Стасик не пахал в кофейне внеочередную смену и снял трубку.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

В последний раз Илья видел хату такой, когда только въехал. Эрику тогда достались недобросовестные жильцы, сполна воспользовавшиеся дистанционным заселением, и за одну ночь перевернули квартиру так, что даже удержанный залог в пять тысяч не особенно исправил ситуацию. Илья потом ещё три месяца выгребал из-под диванов и шкафов крошки чипсов, картошки фри, фастфуда, выводил с ковра кроваво-рыжие пятна (он надеялся, что это вино), выметал из-под ванной чьи-то резинки, заколки, презики…

Поэтому когда в коридор пролетела пара книжек и с грохотом распласталась на полу, Илья вдавил поршень фрэнч-пресса на полную и прикрикнул:

— Квартиру мне не разгроми!

Голос срывался.

— Помолчал бы! — крикнула в ответ Софа, и из бывшей кладовой, где теперь стояла кровать и шкаф для разных мелочей, послышался грохот, а потом Сонины маты.

Она проклинала вещи Ильи, квартиру Ильи, телефон Ильи, одержимость Ильи, попеременно шмыгая опухшим от слёз носом. Илья молча открыл холодильник, подчерпнул из маленькой баночки вязкий текучий мёд и опустил ложечку в дымящийся чай. Надвигавшаяся со стороны набережной грузная тяжёлая туча доползла наконец до их двора и перекрыла солнце. Плясавшие на серебристой поверхности холодильника золотистые блики исчезли.

— Да где, блин, моя плойка? — взвыла Софа.

Илья не ответил, только методично помешал ложечкой чай.

Поначалу он пытался отвечать, пытался помогать, но в ответ получил лишь упрёки, толчки и просьбы скрыться с глаз. Как это сделать в студии Илья не знал, поэтому предпочёл притворяться, что не существует, призраком перемещаясь по выученному маршруту.

Облизнув напоследок ложечку, Илья закинул её в раковину, полную грязной посуды: Софа, конечно, не собиралась притронуться к ней даже напоследок, хотя сама вчера перепачкала половину тарелок, заедая поочерёдно пирожными, пиццей и чипсами разговоры с Кристиной, пока он таксовал. А наутро, когда он ввалился в квартиру уставший и мечтавший о сне, без объявления войны вышвырнула в коридор свои чемоданы и принялась собирать вещи.

Вдоль стенки, стараясь ненароком не задеть рассортированные в кучи на полу футболки, брюки, платья и тетрадки, Илья проскользнул к широкому подоконнику и уселся на него, положив под поясницу пару подушек.

Окно выходило на внутренний двор. Туча кружила над домом, как в «Ночном Дозоре», на уродливых чёрных ветках голых деревьях, склонившихся над переполненными зелёными мусорными баками, покачивались чёрные вороны и предупреждающе каркали, когда кто-то из наглых располневших голубей усаживался на край бака. Илья усмехнулся и глотнул чай. Горячий, сладкий, он живой водой скользнул по болящему горлу. Илья блаженно ткнулся затылком в откос подоконника, мимо пролетела разъярённая Софа, Илья закрыл глаза.

Отношения у него дольше полугода не длились: обычно девушки сбегали от него спустя пару месяцев, а иногда он и сам переставал отвечать на однообразные предложения сходить куда-нибудь. Софа была особенной: студентка музыкального колледжа, в промозглом октябре в вязаных митенках он играла на скрипке в центре, когда Илья проходил мимо. Кудрявая, в клетчатом пальто с большими голубыми глазами, самозабвенно выпиливающая на скрипке не известную Илье симфонию, она показалась сошедшей с почтовых открыток XIX века.

На пятисотке он нацарапал свой ник ВКонтакте. Вечером она кинула ему заявку в друзья.

Они долго общались, переписывались на парах, перекидывались голосовыми ночами, прежде чем сходить на свидание в тесный шумный грузинский ресторанчик неподалёку от набережной, где пахло деревом, вином и мясом. Софа была так не похожа не вечно выдержанную, холодную и горделивую Алику, она смеялась, трясла кудрями, вытягивала сыр из хачапури, и Илье показалось, что у них всё получится.

Они провстречались три месяца, прежде чем Илья предложил Софе переехать к нему. Через три дня он уже увозил её с тремя чемоданами от общежития.

А недавно они и вовсе отпраздновали годовщину.

Вечерами Илья таксовал, Софа репетировала на скрипке, а наутро Илья отвозил Софу в колледж, заезжал на точку кофе-бара на перекрёстке неподалёку от и, отдав честно заработанные за ночь триста рублей, уезжал на пары. Они ходили в кино и кафе, гуляли по парку, по набережной, смотрели фильмы, заказывали пиццу, смеялись за суши, в цветочном ларьке через дорогу от дома Илья пару раз в месяц раскошеливался на букет.

Софа перестала пиликать на скрипке на глазах у всего народа, на том месте теперь стояла её подруга-флейтистка, Кристина, с которой они делили комнату в колледже, а Илья стал чаще улыбаться.

Казалось, он вдруг оказался по ту сторону экрана, в том самом дурацком фильме на женском канале, где в конце все до глупости наивны и безнадёжно счастливы, — когда-то они с Аликой любили устроиться на полу или на диване перед телевизором и делать домашку, на спор предсказывая сюжетные повороты и высмеивая абсолютно неправдоподобные реплики. А теперь, по законам жанра, девушка бросала его без объяснения причины, а он и не пытался это обсудить.

Послышался шелест рвущейся бумаги. Поморщившись, Илья с трудом разлепил тяжёлые веки. Глотнул чай и просипел:

— Сонь, что случилось?

— Что случилось? Серьёзно? — Софа хохотнула, и из тетрадки, где они вместе высчитывали бюджет, на пол полетели обрывки исписанных листов. — Это всё, что ты можешь мне сказать? После… Всего?

— Чего «всего»? — нахмурился Илья и отвлёкся: телефон громко вжикнул. Прилетело голосовое от Алики. Илья махнул Софе рукой: — Пять сек, ладно? И мы всё обсудим!

Вставив капельки наушников в уши, Илья проиграл голосовое. За четыреста километров от него Алика только проснулась, проспав вместо положенных восьми часов шесть: он таксовал, а она висела на телефоне до трёх часов ночи, чтобы его случайно не вырубило, пока не вырубилась сама. Спросонья её голос был хрипловатым и мягким, без привычной звеняще-льдистой интонации. «Утро доброе! — зевнула в трубку Алика. — Меня вырубило. Надеюсь, ты доехал до дома в целости и сохранности, и твой сон стерегут».

Страницы: 1 2 3 4 5

Алика сбежала по ступенькам прочь из университета навстречу сырой, промозглой осени, полной грудью вдыхая горьковато-дымную свободу и на ходу ныряя в рукава пальто. Пуллеры на почтальонке бряцали в унисон торопливым шагам, а сама сумка так и норовила сползти с плеча и врезаться в голень. Не сбавляя темпа, Алика поправила сумку, пригладила воротник пальто, затянула пояс в тугой узел.

Когда зеленоватое здание наконец скрылось с глаз, а вернее Алика затерялась в тропках  университетской аллейки среди голых угловатых клёнов и берёз, за тёмно-зелёными ёлками и елями с синеватыми и лохматыми лапами, как из книжки с рассказами для детей, она сбавила шаг.

Тяжёлые подошвы осенних ботильонов вдребезги разбивали сизые лужи, и жёлтые сморщенные листья-лодочки накрывало штормом. Алика подставила разгорячённое лицо едва ощутимой осенней прохладе. Шлейфом за ней волочились звуки и огни Хэллоуина, и боль тупо пульсировала в висках.

Алика не верила ни в Хэллоуин, ни в Самайн, ни в Велесову ночь, ни в порталы, ни в параллельную реальность — ни во что из того, о чём слишком громким полушёпотом на прошлой неделе на добровольно-принудительном факультативе по конфликтологии шушукались студентки филфака. Алика тогда колко глянула на них через плечо и одобрительно кивнула несколько смущённой преподавательнице, которая была обречена первой внедрить эту дисциплину среди экономистов и рекламщиков.

Конечно же, Алика не верила и в то, что тридцать первого октября из всех углов выползает нечисть, чтобы утащить кого-нибудь живого в свой мир. Однако декан, до этого маячившая лишь призраком, безликой фамилией на приказах и ни разу не проводившая у них пары, материализовалась в кабинете и именно сегодня — и именно тогда, когда Алика тасовала таро, чтобы сделать Веронике уже обыденный расклад на отношения, — и утащила Алику за собой в читальный зал библиотеки, где по инициативе филологов развернулся Хэллоуин.

Декан подумала, что гадания на таро в такой день очень кстати — все были «за». Разумеется, кроме Алики, но её никто и не спрашивал: декану ведь нужно сдать отчёт!

Девочки из воспитательного отдела — не то студентки, не то работницы, не то одновременно и студентки, и работницы — всучили Алике грим, потрёпанные кисти, старую палетку теней и отправили в туалет привести себя в порядок и превратиться в ведьму Хэллоуина. Алика предложением не воспользовалась и обошлась тем, что нашлось в бездонной сумке: жидкий хайлайтер с металлическим блеском, огрызок коричневого карандаша для губ, бордовый тинт превратили её в ведьму с ледяным пронзительным взглядом исподлобья, а простое маленькое чёрное платье пришлось очень кстати.

Тяжелее всего далась маска таинственной улыбки и притворного дружелюбия, когда каждая вторая просила расклад на отношения: их не интересовала ни учёба, ни карьера, ни семья — отношения с парнем. И Алика каждый раз судорожно вздыхала и нервно тасовала потрёпанные карты.

— И почему не отказалась? — сипло пробормотала Алика и откашлялась.

Она едва-едва сумела вырваться из цепких лап празднующих и раствориться в безликой толпе заочников, хлынувших со звонком из кабинетов. Отчего-то её столик пользовался особенной популярностью, и она успела охрипнуть, снова и снова поясняя значения бессмысленных, безжизненных картинок, пока все охотно верили её словам. Алика так торопилась слинять, что даже бросила карты, пережившие ковид и еженедельные вопросы про Евгениев, Андреев и Максиков, там же, в библиотеке.

Алика с облегчением выдохнула, запрокинув голову к небу. Тяжёлые серые тучи вот уже три дня грозились взорваться первым колючим снегом, скрыть грязь, положить начало зиме. Но всё, на что была способна: выдавливать по утрам жалкие, мерзкие, мелкие дождинки.

Алика неуютно передёрнула плечами и, спрятав руки в карманы, ускорила шаг: её автобусы ходили редко, а сейчас как никогда хотелось домой. Алика свернула с узкой аллейки к калитке как раз вовремя, чтобы увидеть, как перед её носом от остановки, переваливаясь с боку на бок, отъехал её автобус, переполненный донельзя.

Алика кончилась.

На деревянных ногах она дотопала до ближайшей скамейки и, бухнувшись на неё, обречённо скользнула ладонями по лицу. Жизнь в последнее время только и делала, что подбрасывала ей испытания разного рода: начиная от заговора внутри группы, заканчивая этим мероприятием, вывернувшим её наизнанку.

Дни превратились в череду однообразных картинок: лекции-практики, неаккуратно разбросанные по тетрадкам; числа-таблицы, больше не радовавшие складными формулами; надменные оскалы, злорадные «энки» в журнал; и невинные взмахи накладными ресницами-мохнатками и просьбы погадать.

Забавы с таро были способом разнообразить унылые скучные будни, но сейчас даже от одной мысли об этом тошнило. Алика застонала и, пропустив волосы сквозь пальцы, вытащила из сумочки телефон. На заблокированном экране болталось непрочитанным сообщение от Ильи Муромцева.

Ему не повезло оказаться последним среди немногочисленных переписок, и Алика без раздумий выслала ему видео, где рассказала всё, что думает о декане, об отделе воспитательной работы, об одногруппницах и этом треклятом празднике, пока красилась. Он в ответ бомбардировал её стикерами с глазами-сердечками, а потом просил держать в курсе.

И хотя их общение, во многом благодаря ковиду, стало проще, Алике казалось, она поспешила. Рано быть столь честной, столь открытой — столь слабой! — с Ильёй, но всё-таки, улучив свободную минутку между страждущими до гаданий, написывала ему короткие отчёты.

Илья, 17:08

Если тебя решат спалить на костре, пиши, захвачу воду.

— Дурак, — фыркнула Алика в сторону, но всё-таки ответила.

Алика, 17:33

Аутодафе не состоялось.

Страницы: 1 2 3 4 5

Тяжело скатившись с края кровати, Илья беззвучно бухнулся на холодный пол, уселся и с трудом подавил желание с протяжным стоном закутаться в клетчатый плюшевый плед. Во-первых, потому что тот был придавлен двумя тушками одноклассников, вповалку дрыхнущими на двуспальной кровати. А во-вторых, именно потому что по всем комнатам дома отсыпался после шумного выпускного уже не-одиннадцатый «А».

Помассировав переносицу в безнадёжной попытке избавиться от лёгкого звона в голове, Илья осторожно поднялся и вытащил из-под головы Никича свою чёрную футболку, которую, кажется, проиграл ему не то в дурака, не то в преферанс уже под конец вечера. «Зная Никича — в дурака!» — мрачно поджал губы Илья и придирчиво осмотрел футболку. Она была изрядно помята, но в остальном — ни пятен, ни крошек, ни даже запаха крепкого одеколона Никича — вполне носибельна. Аккуратно перешагнув через батарею бутылок из зелёного стекла и стараясь не наткнуться на помятые жестяные банки, Илья вышел из комнаты.

Сквозь неплотно закрытые жалюзи гостиной второго этажа пробивался белёсый свет раннего утра. Секундная стрелка квадратных часов над комнатой, в которой остались досыпать Никич с Эльдаром, истерично дёргалась на ровном месте. Но судя по тому, что дом почти не дышал, время было не больше восьми. Может быть, половина девятого. Илья снова проглотил стон: ему казалось, он даже не уснул — отрубился после очередной философской мысли Эльдара — только пару часов назад. Однако ложиться досыпать было уже поздно. Да и негде: в гостиной второго этажа даже на надувном матрасе под мохнатым пледом, которым мама обычно перекрывала кофейные пятна на белом диване, в обнимку ютились Иринка, Аннушка и Катюха. Диван пустовал. «Женская солидарность, гляньте!» — фыркнул Илья и на цыпочках пересёк гостиную. Дверь комнаты, куда ещё часов в десять поднялись Дашка с Антохой, была ожидаемо заперта; Илья скрипнул зубами. «Ох уж эти отношения на всю жизнь в пятнадцать лет…» — взъерошив помятые, влажные после сна в душной комнате волосы, прошлёпал к лестнице.

Мимоходом стянул с перил светло-серые брюки карго (вроде бы даже собственные) и на ходу оделся, хотя и сомневался, что кто-нибудь будет его разглядывать.

В просторной ванной жалюзи были опущены, потому умываться приходилось в полумраке; за спиной периодически шелестела шторка. В первый раз Илья подпрыгнул на месте, едва не стукнувшись затылком о подзеркальную полку с уходовыми средствами, в остальные — снисходительно выдыхал и сплёвывал зубную пасту вперемешку с безысходностью. Привычку Гарика засыпать после тусовок в ванне он всей душой ненавидел. Не только потому что Гарик занимал такую нужную для всех комнату, но и потому что его невозможно было добудиться.

Илья умылся, пятерней причесал запутавшиеся кудри и решительно отдёрнул шторку. В ванне в позе эмбриона дрых Гарик, весь вечер соревновавшийся с Аннушкой в знании песен Меладзе; рука сама потянулась к душевой лейке. Идея включить ледяную воду на полную и обдать его, чтобы не спал, где попало, казалась соблазнительной. Но за этим непременно последуют трёхэтажная брань, суета, топот по всему дому и вопли «где моя расчёска!», «я вызываю таксу, кто со мной», «я первая в туалет!», «спасите убивают». А гудящая голова, пересохшее горло и почему-то ноющие мышцы требовали ещё хотя бы полчаса тишины.

И стакан холодной воды.

— Живи пока, — хрипло буркнул он и вышел из ванной.

На кухне и в гостиной первого этажа, как обычно, всё было завалено рюкзаками, оплетено проводами, телефонами и фотиками на подзарядке, заставлено пустыми коробками и бутылками. Разве что пахло не едой — вполне себе летом: кто-то с вечера открыл дверь из гостиной на веранду, и по полу стелился холодный утренний ветерок. Маленький телевизор на кухне, видимо, с ночи продолжал показывать какой-то музыкальный канал: экран вспыхивал то ядерно-розовым, то неоново-синим, то белым. Чтобы не слышать даже отголосков недомузыки-недошума, Илья выдернул телевизор из розетки и сполоснул стакан из-под сока. Плеснул воды из графина со встроенным фильтром, всегда стоящего тут же.

— Доброе утро, — едва различимое, не столько дружелюбное, сколько вежливо-насмешливое приветствие в безмолвии пост-тусовочного утра прозвучало громко.

От неожиданности Илья поперхнулся. За спиной едко хихикнули. Илья только дёрнул плечом. Залпом он допил воду, вытер ладонью губы, сполоснул стакан и только потом медленно обернулся, потому что вспомнил, кого на этот раз занесло на их вечеринку.

С углового дивана под широким панорамным окном ему приветственно помахала ладонью Алика и, отставив на стеклянный кофейный столик стакан апельсинового сока, перелистнула страницу какой-то книги.

— Ты уже проснулась? — откашлявшись, крикнул он и налил себе ещё воды.

Алика вскинула брови и сердитой кошкой зашипела, прижимая палец к губам. Илья нахмурился, бросил в стакан пару долек лимона с затерявшегося на столе блюдца и подошёл к ней. Она даже не попыталась скрыть неудовольствие, пока двигалась, чтобы Илья мог присесть хотя бы на ручку дивана, и одними бровями указала в угол дивана. В её ногах валялся Костик, всю ночь обнимавший унитаз под бдительным контролем Никича и Иришки, и с мучением на сплющенном лице прижимал к груди подушку. Илья раздражённо дёрнул щекой и, чтобы Алика не заметила этого, сделал несколько торопливых глотков.

Все знали, что Костик не умеет пить. Однако он из раза в раз пытался доказать обратное. И из раза в раз встречал разгар вечеринки над унитазом. Вчера так вообще превзошёл сам себя: просил Никича намешать ему похитрее, пытался философствовать о любви, выборе и власти и уверял Алику, укоризненно сверлившую его взглядом, что знает, что делает. А потом, выполоскавшись и бахнув сорбента, приполз спать к ней. Илья скривился и аккуратно поставил стакан на столик.

— А ты, значит, его сон караулишь? — прошипел Илья.

Алика вскинула брови и, бережно загнув уголок книги, с холодным осуждением посмотрела на него снизу вверх. Илья никогда не понимал, как она это делает: одним взглядом, неуловимым движением бровей его к месту приколачивает. Но это всегда работало. Вот и теперь он неуютно поёрзал и раздражённо развёл руками:

— Ну а что я не прав, что ли?

— А что мне, с вами спать? — в тон ему прошипела Алика.

— Ну… Нет. Наверное, — Илья почему-то зарделся, схватил стакан со столика и осушил его до дна.

Страницы: 1 2 3

— Тридцать седьмое место, нижнее, — круглая во всех отношениях проводница с короткой светлой стрижкой захлопнула паспорт и протянула Алике.

Крупная снежинка спланировала на нос лисёнку, глядящему в звёздное небо, и тут же превратилась в каплю. Алика протёрла обложку ладонью в мягкой перчатке и, поднявшись по ступенькам, не удержалась и торжествующе глянула свысока на остававшихся на перроне девчонок с огромными чемоданами. Чтобы подняться, им нужно было просить помочь немногочисленных парней, возвращавшихся с олимпиады по истории и экономики вместе с ними (а они были далеко не физруками), или затаскивать чемоданы в вагон по двое, ломая колёсики и ручки о металлические заледеневшие ступени.

Если хочешь быть независимой от мужчин, нужно выбирать ношу по силам — выучила Алика после ухода отца, поэтому её вещи на все десять дней в лагере — и даже лакированные лодочки на высоком каблуке, в которых Виктория Сергеевна боялась выпускать Алику на сцену — без труда уместились в маленькую чёрно-белую спортивную сумку.

Алика поставила её на сиденье последней боковушки и огляделась. Вагон постепенно наполнялся завсегдатаями зимних рейсов фирменного ночного поезда: школьниками-олимпиадниками из родного города и пригорода, вахтовиками, от которых кисло попахивало перегаром, и пенсионерами, возвращавшимися домой с рецептами, предписаниями, выписками от краевых врачей. Редкие пассажиры с загорелой и шелушащейся кожей вкатывали чемоданы, на ручках которых развевались бело-розовые наклейки «Approved Cabin». Гул, грохот колёсиков, полок, шуршание упаковок постельного белья заглушали расслабляющую музыку, тихо лившуюся из сеточек динамиков над окнами.

Напротив Алики уже сидела Варя Ветрова — победительница олимпиады по истории. Даже не расстегнув пуховик яркого ягодного цвета и перегородив чемоданом — не таким огромным, как у остальных, но всё ещё довольно крупным — дорогу к туалету, она щебетала по телефону. Грамота победителя в золочёной рамке лежала на краю столика, и в стекле отражались продолговатые лампы, ронявшие жёлтый рассеянный свет.

Алика стянула шапку, повесила пуховик на крючок, поправила на плечах белый свитер, который надела поверх чёрного платья в обтяжку сразу после награждения, чтобы не замёрзнуть, и плюхнулась на сиденье. Ветрова даже не глянула на неё, продолжая трещать по телефону слишком громко даже для оживающего вагона.

— А мама рядом, Тём? — улыбалась она кому-то, глядя в окно купе напротив. — Да слышу я, как папин стейк шипит, слышу. Скажи им, что завтра где-то без пяти семь приедем.

Алика натянула рукава свитера по самые кончики пальцев — даже в перчатках они озябли! — и прислонилась лбом к прохладному стеклу. В снежной черноте ночи огни большого города мерцали серебром и жёлтым золотом: огни строящихся жилищных комплексов, трубы заводов и даже зелёная крыша вокзала, обрамлённая неяркими круглыми огоньками, манили остаться, оглядеться, вздохнуть. Сзади кто-то гоготнул, и Алика вместе с Ветровой высунулись в проход. Показалось, среди хохочущих мелькнула рыжая макушка Ильи.

Стало жарко. Алика снова ткнулась лбом в стекло, малодушно помышляя поменяться с Ветровой койками, вскарабкаться наверх и уснуть. Всё равно ведь Ветрова ей нормально не даст поспать, устроит здесь очередной девичник: Варю Ветрову в лагере вечно окружала стайка девчонок, они смеялись, делали селфи, группой танцевали на дискотеке.

Да даже этот дурацкий лист цветной бумаги, на котором все знакомые лагеря писали тебе приятные слова, у неё был исписан с обеих сторон — это Алика заметила ещё на вокзале, когда сидевшая неподалёку Ветрова читала пожелания и комплименты, размазывая по щекам тушь и тени. Алике послание оставила только Виктория Сергеевна: вторая вожатая решила не утруждать себя пожеланиями для неё, а бегать за кем-то ещё — много чести.

— Всё, люблю вас, мы поехали. Сейчас связь пропадать начнёт. Да, всё хорошо, место хорошее, пап, не переживай. Целую. Увидимся утром!

Ветрова наконец положила трубку, и только тогда Алика поняла, что суета в вагоне улеглась и вместо релаксирующей музыки заговорил машинист поезда: проглатывая добрую половину слов, он рассказал, что температура в вагоне двадцать шесть градусов, в то время как на улице минус тридцать один, о биотуалетах в вагонах поезда, о том, что у проводников можно купить чай, кофе, сувенирную продукцию и даже попросить открыть душ в девятом вагоне. Алика слушала всё это вполуха, прилипнув к окну. В черноте, покачиваясь, под стук колёс ускользал, уплывал, сливаясь в одну сверкающую линию, большой город, и от этого становилось грустно.

Не грело ни призёрство, ни шикарная фотография на сайтах лагеря, городского отдела образования и школы, ни приглашение в академию экономики и права, в довесок к призу дающее баллы при поступлении, ни мысли о широкой кровати с ортопедическим матрасом в своей комнате. Невыносимо тянуло остаться здесь, где не было нудных учителей с однообразными задачками, не было непроходимо тупых одноклассников с айфонами последней модели, но где Алика изо дня в день тренировала разум многоуровневыми, но вполне жизненными задачками об ипотеке, безработице, спросе и предложении под шутки настоящих преподавателей из университетов, где впервые смогла довериться другому человеку. Где они с Ильёй наконец перебросились парой слов, от чего на душе стало спокойнее.

Алика раздражённо потёрла глаз: от водостойкой туши под веками зазудело. Алика выглянула в проход: проводница двигалась к ним зигзагом, от купе к боковушкам и обратно, с красной корзинкой сладостей и дорогущих безделушек, повторно проверяя паспорта. Прикинув, что до конца вагона она дойдёт нескоро, Алика достала из бокового кармана сумки косметичку, демонстративно подопнула носком ботильона бронированный чемодан Ветровой и проскользнула в туалет.

Умывалась Алика долго. Половину запасов смывки она израсходовала на то, чтобы избавить ресницы от тяжёлой туши, вторую половину — на суперстойкий бордовый тинт, который ей подарила мама перед поездкой. Бумажные полотенца только и успевали лететь в мусорное ведро. Напоследок Алика улыбнулась отражению, сполоснула лицо ледяной водой и, вытершись всё теми же полотенцами, вышла из туалета.

Проводницы в проходе не было видно, а по вагону стелился солоновато-копчёный запах лапши и картофельного пюре, которым запасались в продуктовом не от голода, но ради атмосферы поездки, игнорируя возмущения сопровождающей.

Вместо грамоты Ветровой на столе стоял помятый пакет с логотипом торгового центра в получасе ходьбы от вокзала, вместо бронированного серебристого чемоданчика из-под стола торчал конец тёмно-синей спортивной сумки. А на месте Ветровой сидел Илья.

— А мы теперь соседи, — обрадованно заявил он, когда дверь к туалетам с тихим шипением задвинулась за Аликой.

Женщины в купе напротив полушёпотом вздохнули, что в предыдущую поездку автоматических дверей здесь не было.

Алика вскинула бровь и бухнулась напротив Ильи, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.

— Это что, рейдерский захват?

— Обижаешь! Честная сделка! Верхнее боковое на нижнее в купехе, где собираются играть в мафию. Или в свинтуса. Или в дурака. Или в ещё какие-то настолки. Там у девчонок целый чемодан, я еле сбежал.

— Вот так сделка… — без энтузиазма откликнулась Алика и, подавив зевок, спросила: — А что на кону?

— Ночь с тобой! — многозначительно приподнял брови Илья.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Тяжёлая дверь третьего этажа стремительно захлопнулась, так что Алика едва успела проскочить в крохотную щель. По рекреации разнёсся оглушительный грохот, и кто-то из математиков, привыкших вести уроки с дверью нараспашку, закрыл её.

Алика покрутила головой, разминая затёкшую шею и закинула рюкзачок на плечо. После пробника по математике в голове стоял приятный гул, какой бывает в теле после получасовой тренировки с гантелями. Алика дунула на выскользнувшую из растрепавшегося хвостика прядь, которая никак не хотела отрастать ниже подбородка и всё время мешалась, и быстро набрала сообщение Илье:

Вы, 13:18
Жду у раздевалки, гуманитарий)

Илья не прочитал. Видимо, вместе с остальными пыхтел над задачкой на проценты. В отличие от курсирующих туда-сюда теплоходов и человекочасов, концентрации химических растворов и ставки по кредитам вводили всех в ступор, позволяя Алике очередной раз блеснуть у доски и подзаработать на домашках и контрольных.

Алика дошла до середины лестницы, раздражённо поправила натиравший уже вторую неделю задник туфли и убрала телефон в карман сарафана. Каблуки звонко зацокали по ступенькам, на блестящих лакированных носках поблёскивали тонкие белые царапинки. Купленные ещё в феврале на распродаже, туфли с неудобной колодкой, из жёсткого кожзама приносили сплошные мучения, и Алика прикидывала, хватит ли накоплений на приличные туфли из мягкой кожи на удобной колодке. «В конце концов, — размышляла она. — У меня день рождения скоро, и я могу сама себя поздравить тем, чем захочу!»

Мимо проскакали одиннадцатиклассницы, вскользь задев её плечо, Алика прижалась к перилам и впилась злым завистливым взглядом в их спины. В бархатных туфлях на толстой платформе и массивных каблуках они легко спускались через ступеньку и вполголоса обсуждали постановку вальса на Последнем звонке. Перед дверью на второй этаж одна из одиннадцатиклассниц нервно одёрнула юбку-карандаш и поправила косички, вторая фыркнула что-то, но гулкое эхо донесло до Алики только невнятный смешок. Двери на второй этаж с привычным скрипом закрылись.

Алика разочарованно вздохнула. Под пальцами заскользила бледно-лиловая краска, давным-давно застывшая на неровно выпиленных поручнях крохотными шариками капель. Стук каблуков замедлился, и эхо, взлетавшее вверх по пролёту, к четвёртому этажу, напоминало удары метронома. Или маятника. Так рублено и однообразно отсчитывались дни, которые Алике провести в этих стенах.

Ей прочили красный аттестат, отличные результаты ОГЭ — и поступление в десятый класс, а мама по пять раз на неделе спрашивала, не собирается ли Алика подавать документы в другую школу. Алика смысла не видела. Да, её порядком утомили эти бандитские порядки, которые установил один-единственный пацан, которому в голову не то комплексы ударили, не то «Бригада», не то дурная энергия, не нашедшая освобождения после тяжёлой травмы, выкинувшей его из спортшколы олимпийского резерва, но в остальном — школа как школа. Реши она поменять её, пришлось бы притираться к незнакомым людям, классу и учителям, и закатывать глаза от невиданной прежде тупости: едва ли дети из простых школ были умнее учеников целого лицея, лучшего в городе!

«К тому же, — не то подключала здравомыслие, не то успокаивала себя Алика. — Когда Горячева наконец-то выпустят, эти придурки останутся без головы. У них гонору не хватит продолжать. Не у всех родаки в школу вкладывались тридцать лет и троих детей здесь воспитали. А он свалит — и всё. Жить дальше, как нормальные люди».

Алика с усмешкой рванула на себя дверь на второй этаж — и едва не впечаталась в Сержа Горячева. Как всегда, в рубашке на размер меньше, чтобы складками подмышками и держащимися на последней ниточке пуговицами создать иллюзию груды мышц, в чёрных джинсах вместо школьных брюк, он стоял, навалившись плечом на дверной косяк и кого-то ждал.

Вряд ли её.

— О Господи! — выпалила Алика и отпустила дверь.

Серж её перехватил.

Сегодня Горячеву хватило ума — чего обыкновенно за ним не водилось — обойтись без глупостей и культурно — что было ещё большей редкостью — промолчать в ответ, так что Алика понадеялась избежать разговора и юркнула во вторую дверь. Серж широко шагнул и перегородил ей дорогу. Каблуки шваркнули по бетону. Алика, хмурясь, отступила на полшага. Обветренные красные губы Горячева исказила фирменная гаденькая ухмылочка. Он навалился спиной на двери.

Тревожное предчувствие сдавило горло.

— Что не здороваемся, Сань, а? — с посвистыванием предъявил Серж и прищурился.

— Привет, — Алика поправила лямку рюкзака на плечах и перевела взгляд на дверь. — Можно пройти?

— Ещё не поговорили, а ты уже бежать? Боишься?

— Тороплюсь!

Алика глянула на Сержа с высока. Круглые полупрозрачные глаза маслянисто заблестели, он осклабился:

— К Илюшке?

Алику как окатило кипятком. Сердце скакнуло под самое горло, и голос подвёл. Вместо категоричного ответа, звонкого и хлёсткого, как пощёчина, с губ сорвался робкий протест:

— Не твоё дело.

— Моё, Сань, моё.

Серж оттолкнулся от дверей. Солнечные лучи скользнули по толстым стеклам, и на белом полу распластались рассеянные лазурные блики. В следующее мгновение они задрожали кривым орнаментом на модных чёрно-белых «Джорданах». Алика взмахнула ресницами и попятилась, пока не уткнулась лодыжкой в ступеньку.

— Я Алика.

— Знаю, Сань. Я всё обо всех здесь знаю. Я здесь за всех отвечаю.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Били его с изощрённым профессионализмом.

Так, как будто их взаправду учил бывалый зэк, а не они до одури вдохновились блатной культурой и пошли делить людей на угодных и неугодных.

Сегодня неугодным опять оказался он. Илья, как всегда, собирался побыстрее выскочить из школы на людную улицу, на остановку, где вечно кто-то ждёт автобус, к дому, где из окна второго этажа бдительная бабуська выбрасывает тощим собакам с повисшей клоками шерстью рыбьи головы в снег, где можно затеряться среди людей, скрыться от хищнического прищура главаря школьной банды — но его планы разрушились одним рывком. 

Серж, девятиклассник, широкий, как два Ильи, и тугоумный, как качки из комедий, швырнул его в сугроб.

— Слинять пытался, мусорский? — самодовольно прищурился он.

Илья глянул на него снизу вверх, смахнул с лица снег и фыркнул:

— Мусорской. Если пытаешься оскорблять, делай это грамотно.

Серж, уперевшись ладонями в колени, угрожающе наклонился к нему и широко улыбнулся. Передний зуб у него был сколот — и это вдруг рассмешило Илью. Он не понял, от чего загудело в ушах и заплясали перед глазами звёздочки: от его громкого смеха или от удара по затылку.

Серж свистнул и отошёл в сторону — и стайка его верных последователей, человек пять, двое из класса Ильи, еще один из параллели и одна девчонка из восьмого, вроде бы, — окружили Илью.  Падать на их глазах было нельзя — но эту ошибку он уже совершил, так что теперь оставалось только свернуться креветкой и молиться, чтобы пуховик оказался достаточно плотным и защитил рёбра.

Нужно было просто перетерпеть. 

Повезло, Серж брезговал подобными драками: если одного взмаха руки его было достаточно, чтобы у Ильи заплясали звёздочки перед глазами, что было бы после пинка? Остальные, как ни старались (а они старались — то там, то здесь болезненно скручивало рёбра), не могли заставить его молить о пощаде, каяться или присоединиться к ним.

Пока идеи этой секты методично втаптывали его в грязь в переносном (а сейчас — и в прямом) смысле, Илья не видел смысла быть её частью. Избивать тех, кто помладше, просто потому что они удобные жертвы? Показатель не силы, а трусости. Трясти деньги у тех, кто не с ними, чтобы тупо тусить в гаражах, на гаражах, за гаражами? У Ильи были на жизнь другие планы. Быть с ними, чтобы они были не против него? Ничего: Илья готов был потерпеть, пока им не надоест или они не найдут нового мальчика для битья.

Кто-то заскулил, наткнувшись носком ботинка на учебники в рюкзаке, а не на спину. Илья усмехнулся, но тут же вскрикнул от боли и постарался прикрыть голову: чей-то ботинок теранул щёку до жгучей боли. 

— Э, Димас, полегче! — Серж переступил с ноги на ногу. — Мы не калечим. Мы даём урок.

— Прости, — как-то слишком высоко просипел одноклассник Дима, который ещё сегодня басом доказывал молодой русичке бесполезность её предмета. 

Димас сместился в сторону, и в просвете широко расставленных ног Сергея Илья вдруг увидел не то ангела, не то призрака: среди сугробов на пустом стадионе за школой мелькнул белый пуховик Алики. «Только бы она не видела!» — Илья увернулся от попытки наступить на него и зажмурился.

— Эй! — громыхнуло в морозном воздухе, плотном, как стекло.

«Видела…» — прокатилось в сознании с насмешливой обречённостью. Илья не знал, что думать, но приоткрыл глаза, чтобы видеть стремительно приближающуюся Алику. Она шла той самой походкой, которая прежде её ответа у доски выдавала абсолютную правильность решения. Даже помпончик на шапке покачивался немного угрожающе.

Они общались недолго — Илья мысленно называл Алику “подругой”, но о дружбе никогда не смел заикаться, — и пока Илье удавалось скрывать от Алики эти стычки. Она видела лишь попытки Михи и Димона натравить на него одноклассников, теперь уже не особенно успешные и довольно вялые, но сейчас Илья почему-то ощутил облегчение, как будто эти нападки Сержа с его миньонами были слишком тяжёлым секретом, как будто Алика могла одним своим появлением всё это прекратить.

А она, кажется, в это и вправду верила.

— Эй! — повторила она громче уже за плечом Сержа. — Я сейчас директора позову!

И когда снова не получила ответа, Алика встала перед Сержем. В новых лакированных ботильонах на толстой платформе она была с него ростом.

— Я что, со стеной разговариваю?!

Илью перестали бить. Не потому что Серж жестом приказал прекратить экзекуцию — ошалело обернулись на Алику. Она стояла, сжав руки в чёрных замшевых перчатках в кулаки, и — Илья мог поклясться, хотя и не видел, — в её глазах солнце блестело, как на остро заточенном лезвии. Серж приподнял брови и лениво глянул на неё сверху вниз:

— Это ты со мной?

— Пока да. Продолжишь в том же духе — буду с директором.

— Продолжу что?

— Вот это! — не отводя взгляд от Сержа, Алика ткнула указательным пальцем назад, в засыпанную по самую макушку снегом ёлочку, возле которой свалили Илью. — Что бы это ни было.

— Это наказание.

— Наказание? За что?

— А за то, что он мусорской сын!

— Серьёзно? — голос Алики не дрожал, однако кулаки она сжимала-разжимала. — И за это бить?

— У нас с мусорами только так, куколка.

— Тебе в пабликах вк сказали, что это будет круто звучать? Отстань от Ильи. 

Страницы: 1 2 3 4 5 6