«Висельник» воняет кислым пивом и жаренной в застоявшемся масле рыбой, почти как в столовой Круга, и Тисса брезгливо подбирает полы подбитой белым мехом мантии, чтобы ненароком не вляпаться в грязь, или чужую блевотину.
Конечно, Серым Стражам и не такое приходилось претерпевать, но сейчас Тисса не на задании, не на глубинных тропах, и всё, чего она желает, чтобы встреча здесь поскорее закончилась.
Мужчина — Хоук, кажется, так его назвал гном, впихнувший Тиссе в ладонь мешочек с серебряными монетами, — сидит в тёмном углу, окружённый тремя деревянными кружками. Очевидно, пустыми, потому что прикладывается к четвёртой. Тиссе хочется брезгливо скривиться, но она видала вещи и похуже пьяного лохматого бродяги, которому весь город поклоняется, как ферелденцы мабари, и разве что городская стража на щиты не наносит его орлиный нос.
Тиссе известно: люди порой страшнее порождений тьмы, поэтому её посох, равно как и парадная форма, сверкающая грифонами, ждут её в занятой ими с Натаниэлем комнате опустевшего особняка. Но магия всё ещё с ней. Навершием копья она пронзает Завесу.
Вокруг Хоука Тень, вся в дырку, как дорогой сыр, вечно поглощаемый Кадером, причудливо сворачивается знакомыми вихрями. Пальцы Тиссы скользят по бедру, туго затянутыми промокшими насквозь бинтами, и знакомо щекочет демоническое дыхание у основания шеи.
Неудивительно, что Хоук непобедим. И одинок. И так легко её вычислил.
Тисса двигается осторожно, как тень, как годами скитавшаяся по городским улицам кошка, как призрак, преследующий мага во снах, и почти беззвучно усаживается напротив Хоука.
— Ты хотел меня видеть? — вместо приветствия шепчет она и хмурится.
— Не смел и надеяться, — задыхаясь, криво усмехается Хоук и салютует кружкой бармену. — Эй, ты! Давай ещё парочку!
Тисса качает головой:
— Я не пью.
— Совсем? — Хоук недоверчиво кривится и, взъерошив спутанные, просоленные морским воздухом, длинные чёрные пряди, обольстительно улыбается. — Какое вино предпочитает леди в это время дня?
Усмешка трогает уголки губ Тиссы. В попытке быть галантным Хоук в лучшем случае забавен, в худшем — жалок. Но она соглашается на бокал недорогого антиванского — похожим её потчевал Зевран в своей палатке, пока они согревались друг другом в длинные холодные моровые ночи. Вино пахнет пробкой и кисло сворачивается на языке, так что Тисса отставляет бокал подальше и наблюдает, как залпом Хоук проглатывает очередную кружку эля.
До Амарантайна доходили слухи, что Страж Алистер, Ветеран Пятого Мора, также скитается по кабакам и тавернам, заливая уязвлённое Тиссой самолюбие. Тисса перекидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула, стараясь держаться на расстоянии от Хоука.
Встряхнув волосами и икнув, Хоук подаётся вперёд, стремясь сократить расстояние с Тиссой, и выбрасывает руку вперёд.
— Покажи! Покажи… его…
Хоук тянет дрожащую руку, и Тисса невольно сжимает медальон с парящей птицей в кулак. Всклокоченный, с кругами под глазами, Хоук кажется безумным. Прочитав эту мысль в её взгляде, Хоук рассеянно смеётся, и Тисса оглядывается по сторонам.
Гном, заплативший за встречу, строчит что-то за барной стойкой и поглядывает на них лишь изредка. Остаётся надеяться, что Хоука наградили званием Защитника Киркволла не из страха и трепета — как награждают Серых Стражей, а за умение держать себя в руках и трезво мыслить. Твёрдыми от тревоги пальцами Тисса расстёгивает замок, залатанный ювелирами из прошлого Натаниэля. Цепочка с тихим бряцаньем опадает Тиссе в ладонь.
Тисса протягивает медальон Хоуку и, тонко хмурясь, предупреждает:
— Не смей открывать. Это личное.
Хоук показательно тянется к застёжке медальона, и Тисса выбрасывает руку вперёд. На кончиках пальцев искрятся колкие огоньки. За годы в Серых Стражах огонь в венах так и не стал роднее льда, но Тисса научилась ловить его в кулак за мгновение до вспышки. Поэтому усаживается и обхватывает обеими ладонями кубок. Вино пахнет сильнее. А Хоук с беззлобным смехом разворачивает медальон лицевой стороной.
Его лицо бледнеет, и губы искажает гримаса боли. Хоук прикладывается к кружке.
— Это… Это дом моей матери. Мой… Дом. И твой. Ты знаешь это, да? — бормочет он, большим пальцем поглаживая распластанную на старом серебре птицу. — Дом Амелл. Мой дом…
Хоук безумен — теперь Тисса в этом не сомневается, — однако сам ещё не чувствует этого. Он продолжает что-то бормотать о её доме и своём доме; о том, как невероятно богаты они были и какими усилиями ему удалось вернуть это богатство; он сожалеет об оставшейся в Ферелдене сестре и о брате, которого потерял; он говорит о матери, голос его срывается на стон, и тогда гном за барной стойкой оборачивается и как-то укоризненно и даже злобно смотрит на Тиссу исподлобья.
Она в ответ так же злобно косится на гнома и прикладывается к кубку. Тёплым вино ещё кислее и противнее, чем на её памяти. Тисса тяжело вздыхает и, сложив руки под грудью, продолжает слушать Хоука.
Про извинения, сказанные матери, пока она таяла у него на руках. Про дядюшку с грязными делами и кузину, способную на прощение. Про собаку, сметающую всё подряд из-под стола и на улицах. Про ярость, вскипающую в груди в унисон погребальным молитвам. Про магию, дарующую утешение. И про пиратские песни.