В каморке холодно и раздражающе дёргается старая мутная лампа, а незахлопнувшаяся дверь противно поскрипывает петлями, шатаясь туда-сюда. И когда она приоткрывается, всё глохнет в грохоте волн. Хоуп кривится, покусывает губу и раздражённо выцарапывает зигзаги вокруг колец блокнота. Книга не поддаётся.

«Книга Апокалипсиса» иногда кажется таким же живым творением Шепфа, как люди, бессмертные, звери и птицы. Живым и своенравным. Именно поэтому иногда Хоуп может разгадать тайны целых глав за пару часов, а иногда неделю сидит над одним абзацем и пытается понять, куда же отнести этот проклятый символ с точкой наверху, который одинаково похож и не похож на все предыдущие, но от которого зависит толкование всей книги. От которого зависит Спасение!

У Хоуп права на ошибку нет.

Рука двигается жёстче, резче, расчерчивая пустые поля бессмысленными символами, которые её окружают: звёздами, крестами, полумесяцами, цветками камелии… Ручка издаёт предсмертный хрип и прорывает бумагу.

— Проклятье, — рычит Хоуп и швыряет её в сторону двери.

Другой ручки у неё с собой нет. Хоуп прячет руки в карманы широких чёрных штанов, которые нашла в укрытии Ордена, и, с удивлением нащупав там шестигранную деревяшку, извлекает на свет огрызок карандаша. Торжество растягивает губы в усмешке и приятно щекочет в груди: а все говорили, что она ерундой занимается, собирая шмотки везде, где найдёт. Зато у неё есть шанс продолжить работу, а ещё — Хоуп задумчиво колупает едва различимый развод на ляжке — пятен крови на них не видно.

Хоуп морщится, потирает перебинтованный живот, и прикусывает кончик карандаша. Она редко использует карандаши в работе: после того, как «Книга Апокалипсиса» столько раз выскальзывала из её рук, иногда страшно, что и блокнот с заметками попадёт в чужие руки, которые легко исправят карандашные заметки. Но за столько дней ещё никто не покусился на её блокнот, да и — Хоуп, чуть откинувшись на спинку стула, оценивающим взглядом наискосок окидывает надорванную страницу — расшифровать её заметки будет, пожалуй, сложней, чем «Книгу Апокалипсиса».

В приоткрытую дверь стучат.

Хоуп хмурится: Ян обычно заходит без стука, а больше никто и не суётся сюда, в этот негласный кабинет по изучению документов и разгадыванию тайн Ордена и Апокалипсиса. Дверь скрипит и приоткрывается.

— Это значит «можно»? — смешливо спрашивает замерший на пороге Грег.

От неожиданности Хоуп роняет карандаш под стол.

— Заходи, пока тебя дверью не зашибло, — фыркает Хоуп и наклоняется за карандашом.

Дверь наконец-то захлопывается. Хоуп кончиками пальцев касается карандаша, и охает: живот пронзает болью, как будто острие ножа вспарывает тонкий розовый рубец, к горлу подкатывает тошнота. Хоуп жмурится и коротко выдыхает через рот.

— Эй, Хоуп.

Грег оказывается рядом в один прыжок.

— Всё в порядке… — полушёпотом выдыхает Хоуп и растягивает губы в убедительной улыбке.

Грег болезненно морщится и, бесцеремонно обхватив её за плечи, помогает вернуться в вертикальное положение. В его тёмных зрачках Хоуп мерещится своё отражение, гораздо бледнее обычного, выдающее такую будничную ложь. Боль постепенно отступает, Хоуп откидывается на спинку стула и жмурится на дрожащую лампу. Грег поднимает карандаш и, устраиваясь на соседнем стуле, протягивает его Хоуп.

— Спасибо, — улыбается она. — Так ты чего пришёл-то?

— Анна просила передать тебе обезбол, — Грег поочерёдно ныряет в карманы штанов, прежде чем протягивает ей таблетку в серебристой упаковке, отрезанную от блистера.

— Анна? — скептически переспрашивает Хоуп.

Анна бы скорее всего пришла сама, или потребовала бы позвать её, чтобы осмотреть и проконтролировать, как заживает ножевое от Грега. Хоуп руку — ту самую, со шрамом, что так дорога Каину — готова дать на отсечение, что Грег пришёл по своему желанию. И именно поэтому.

У Грега настоящий талант: в пылу ярости причинять Хоуп такую боль, какую не причинял никто из отряда, а потом залечивать её, нежно, бережно и осознанно.

Они толком не разговаривали после того, что случилось в поезде, но Хоуп этого и не нужно. Она видела: все тогда были не в себе. И она — не исключение: иначе не объяснить, почему она бросилась на нож, закрывая собой генерала. А ещё Хоуп знает, что Грег никогда не посмел бы причинить ей боль, поэтому расслабленно откидывается на спинку и прячет карандаш за ухо.

— Ладно, сдаюсь. Я пошёл к Анне, чтобы узнать, где найти тебя. Надеюсь, не помешал.

— Ты сидишь здесь, рядом со мной, и я пока не пытаюсь отбиться. Думаешь, помешал? — хлопает ресницами Хоуп.

Ей безумно нравится поддразнивать Грега: он теряется и смущается, как мальчишка, как не смущался никто, кого она знала когда-либо. В этом, впрочем, Хоуп не уверена, но искренне верит, что Грег действительно исключительный: иначе не объяснить, почему она отодвигает «Книгу Апокалипсиса» и блокнот, всё пространство предоставляя Грегу.

— Я хотел поговорить.

Хоуп кивает, уже предполагая, о чём пойдёт разговор, но Грегу удаётся застать её врасплох. Он вдруг, хрустнув суставами пальцев, хрипит:

— Расскажи мне, как… Умер… Ник.

Хоуп давится воздухом.

— Зачем?

— Я… Думаю о нём. О том, смог бы я что-то исправить… Просто, пожалуйста, расскажи. Только честно. Я же прекрасно понимаю, что Кира упала не просто так, потому что не увидела люк.

— Ты прав, — Хоуп раздражённо расчёсывает шрам. — Это Ник туда её сбросил.

Хоуп накручивает безжизненный посечённый локон на палец, медленно погружаясь в воспоминания.

Она хотела выбрать книгу, потому что ради неё всё затевалось, потому что каждый из отряда готов отдать жизнь за «Книгу Апокалипсиса» и ту, что способен её перевести. Раньше, после того как её допрашивали под препаратом, как держали под замком, это бы ей польстило, но тогда…

Тогда Хоуп вспомнила, какими глазами смотрел на неё отряд, узнавший, что она отдала Пилеону сыворотку.

И ей захотелось спасти Киру. Потому что никому не позволено решать, кому жить, а кому умирать — уж точно не Нику.

Хоуп помнит потные горячие пальцы Киры, выскальзывающие из её руки, помнила её слезы и запах крови, металла и догоревших свечей, витавший там. Помнит тонкие пальцы, сжавшие её лодыжки до синяков. Помнит всколыхнувшуюся в ней ярость — силу, захлестнувшую её с головой.

— Я не хотела его убивать, — мотает головой Хоуп. — Хотела оставить его для вас. А чтобы он не дёргался, сунула его руку в тиски шредера. Знаю, есть другие способы обезвредить противника, но, знаешь, после того как я едва не отрубила себе руку ради того, чтобы спасти и Киру, и книгу, он это заслужил.

Грег напряжённо сопит, а Хоуп складывает руки под грудью. Он хотел правды — и не перенёс бы вранья.

— Что-то пошло не так… — вкрадчиво выдыхает Грег, и невозможно было понять, он поверил Хоуп и просит продолжения, или ищет подвох в её словах.

— Да всё, — Хоуп кривится. — Он попытался вырваться, включил машину, вывихнул руку… Я попыталась ему помочь, а он за это напал на меня. Рядом был пистолет. Я хотела прострелить ему ногу, чтобы далеко не ушёл. Направила дуло в упор в коленку. Но… Пистолет дал осечку.

Хоуп кусает щёку изнутри. После разговора с Каином о её сути, о её сущности, о её силе, после чёрной жидкости, по капле сочащейся из шрама, Хоуп сомневается, что пистолет дал осечку случайно: она стреляла, конечно, не профессионально, но не настолько, чтобы в упор вместо ноги попасть в самое сердце. Ей не жаль Ника — ей жаль, что не удастся его допросить, и не хочется, чтобы кто-то думал, что она убила его нарочно, чтобы на неё снова смотрели с недоверием.

— Каин не врал, когда говорил, что я защищалась. Просто не сказал всей правды. Может, если бы я вырубила его, то он бы сейчас был жив, — пожимает плечами Хоуп. — Но он убил Киру. Я не могла позволить ему просто валяться.

— И решила отрубить ему руку.

— Нет. Просто показать, что он не один тут может играться с людьми.

Грег недоверчиво качает головой и потирает переносицу:

— Хоуп… У меня… В голове не укладывается.

Хоуп поглаживает себя по ляжкам и дёргает плечом:

— Ты просил правду. Вот она. Я не стала бы лгать. Только не тебе.

— Ты странная, Хоуп, — вытянувшись на столе, Грег смотрит на неё и задумчиво почёсывает кончик носа: — В один день ты хладнокровно вредишь Нику за то, что ты чуть было не решила сделать, но бросаешься под нож и рискуешь собой, чтобы защитить генерала.

Хоуп фыркает. Тонкая рана под плотной повязкой опасно натягивается, но обезболивающее Анны уже начало действовать, и у Хоуп получается хохотнуть без сильной боли:

— Генерала? Нет…

Грег озадаченно сдвигает брови к переносице. Хоуп поджимает губы и хочет сползти под стол от того, что не знает, как и сказать. Грег прав: она странная.

Но дело не в том, что она сперва убивает Ника, а потом бросается на нож, пытаясь предотвратить кровавую бойню между генералом и Грегом, хотя прекрасно знает, что в начавшуюся драку лучше не лезть.

Дело в том, что когда она возвышалась над Ником, преисполненная силой, она была пуста: не было боли от гибели Киры, да и ярость уже улеглась, не было ни желания мстить, не было ничего. Только мысль: «Я могу сделать с тобой всё, что хочу!» Но когда она обеими руками сжимала лезвие, вспоровшее кофту и холодком дрожавшее у живота, в Хоуп билась жизнь. Она смотрела в туманные, замутнённые глаза Грега, и внутри неё горячим ключом било чувство — вера. Хоуп знала, что Грег не останется таким, как прежде, если убьёт генерала, и верила, что именно она может его спасти.

Глупее не придумаешь… Так подумала бы Хоуп, которая очнулась в Роткове, почти не помнящей себя, ледяной и подозрительной. Но сейчас Хоуп сидит рядом с Грегом, поглаживая повязки на животе, и ей кажется, что поступка, лучшего, чем это, она не совершала

— Мы бы отлично справились бы и без генерала, — неровно усмехается Хоуп и легонько щипает Грега за плечо, он не двигается. — Ты отлично справлялся с командованием. Но, знаешь, мы бы… Я бы… Точно не справилась без тебя.

Хоуп опускает голову, жар разливается неровными красными пятнами по щекам, но в полумраке тусклой лампы это, наверное, и незаметно. Грег едва внятно стонет, растирая ладонями лицо:

— Каждый раз ты подкидываешь мне всё больше загадок…

Они сидят в молчании, слушая шум волн, разбивающихся о ржавые борта рыболовецкого судна. Наконец Грег поднимается, и что-то внутри Хоуп сжимается, когда скрежещет стул, когда куртка Грега шуршит о стены каморки. Грег едва успевает отойти от стола на полшага, Хоуп подрывается с места и зовёт его:

— А теперь ты!

В её голосе стали и льда хватит, чтобы потягаться с Донован, так что она сама пугается. Грег крупно вздрагивает и оборачивается. Его голос лишён привычной теплоты — он напряжённый, подозрительный:

— Что «я»?

Хоуп вжимает пальцы в столешницу и, туго сглотнув, понижает интонацию. Она вовсе не хочет приказывать Грегу — не хочет его оттолкнуть. Если уж в ней столько неизлечимой тьмы и пустоты, то пусть в нём хватает жизни на них двоих.

Хоуп присаживается на край стула и, перекинув светлые пряди на грудь, хрипло просит:

— Расскажи… Как он жил.

Усмехнувшись, Грег расстёгивает куртку и возвращается к Хоуп. Его лицо расслабляется, когда он закидывает руки за голову, а ноги на стол, и начинает рассказывать, как ему прикрепили напарника, который ему был без надобности, а Хоуп подпирает щёку кулаком и кивает невпопад.

Грег никому бы не сказал, но ему нужно поговорить о Нике.

Хоуп никому не признается, что ей интересно слушать Грега, и неважно, о чём он говорит…

Фил с трудом дождался сообщения от Вари.

Он успел заехать домой, переодеться, закинуть в рот пару холодных маминых котлет и слинять из пустой квартиры никем не замеченный. На карте оставалось семьсот рублей с копейками — и неделя до карманных. Их родители стабильно выплачивали раз в месяц в одно и то же число вне зависимости от того, поссорились они накануне или семейный ужин прошёл спокойно, поэтому Фил без колебаний завернул в тренажёрку, открывшуюся неподалёку от школы.

Вообще-то каждый месяц с карманных он покупал себе абонемент в нормальный зал, но из него было бы слишком долго и холодно добираться до Вари. Так что Фил толкнул пластиковую дверь под вывеской со скандинавскими буквами и оплатил одно занятие. Телефон возмущённо бряцнул: на балансе осталось триста пятьдесят рублей.

Ничего, неделю как-нибудь перебьётся. В крайнем случае, растребушит заначку, отложенную на новую видеокарту. А если понадобится, будет ходить до школы пешком. «Тридцать минут прогулки по морозу — что может быть лучше?» — передёрнул Фил плечами и громыхнул дверцей шкафчика чуть громче, чем следовало. На него мрачно покосились коренастые парни чуть старше него — из колледжа неподалёку. Фил молчаливо огрызнулся: дёрнул щекой, чуть обнажив зубы, подхватил ключ, телефон, запустил на часах тренировку и вышел в зал.

Фил на девяносто девять процентов терпеть не мог эти сотни секций, которые ему пришлось пройти в детстве: музыка, танцы, робототехника, английский, китайский… Но оставался один процент — борьба: на этой секции Фил научился бороться, сдерживать эмоции и выпускать пар, на этой секции они, в конце концов, познакомились с Артёмом. Так что среди тысячи бесполезных секций, куда его пихали родители, она оказалась самой нужной. Она сделала Фила тем, кем он стал.

По крайней мере, старался быть.

Медленно расхаживаясь на единственной свободной беговой дорожке, между двумя женщинами, решившими начать новую жизнь с Нового года, Фил смотрел в замутнённое панорамное окно.

Город затягивало ледяной белизной, клубы чёрного дыма от ТЭЦ смешивались с мрачной тучей, одеялом накрывшей город. На прохожих и стайку лохматых бродячих собак сыпалась колючая снежная крошка. Стыло, мрачно, безнадёжно. Фил чуть ускорился: быстрый шаг превратился в бег трусцой. Правую ногу неприятно опоясывало тупой болью, но Фил только скрипел зубами и ускорял темп.

На тренировках по борьбе было не до нытья. Упал — встал. Упал — встал. Упал — встал — бросил.

Женщины начали перебрасываться словами через его голову: кто что готовил, кто зачем пришёл, кто какой диеты решил придерживаться. Фил вытащил из кармана беспроводные наушники для тренировок, перекинул их через шею и включил музло.

Песня в плейлисте попалась злая: била в мозг барабанами и лязгала по ушам железом. Фил увеличил скорость на дорожке — и побежал.

Он бежал, чтобы не думать. Не думать о том, что случилось с Артёмом и что будет потом, не думать о том, что случилось у Вари. Но мысль о том, что он отвратительный друг скользила в проигрыше песни: он даже не попытался ничего сделать! Тогда как Варя хотя бы дала Артемону понять, что он не один, Фил просто стоял в стороне и смотрел.

Такой же, как его отец!

Тот, пока у них окончательно не испортились отношения после той треклятой драки с Муромцевым, за ужинами бахвалился тем, как умел вовремя уходить в сторону и соскакивать с темы, когда чувствовал, что пахнет жареным, потому только и прошёл девяностые незапятнанным: без единой помарки в личном деле.

Фил разгонялся, пытаясь сосредоточиться на музыке.

Правая нога всё-таки подвела. Ушла в сторону, обмякнув. Фил едва не разбил себе нос: вовремя схватился за ручки и подвис. Под ногами до головокружения стремительно проносилась серо-чёрная, истоптанная десятками посетителей, лента беговой дорожки. Фил тяжело моргнул, мотнул головой и соскочил с неё, потный, взъерошенный, разъярённый. Выключив дорожку, Фил рассеянно огляделся.

Тренажёры стояли полупустые. Полукачки из техникума с тощими ногами оккупировали зону вокруг тренажёра на бицепс: завесили всё потрёпанными полотенцами и активно перетирали за жизнь. Фил взъерошил влажные волосы и фыркнул. Ему было не принципиально, на чём заниматься. Программы тренировок у него не было. После того, как родители заставили бросить борьбу, он старался держать себя в форме так, как мог.

В памяти почему-то всплыли рассказы отца: как они в полуподвальных помещениях в девяностые тоже тягали самое разное железо, которое только было доступно, чтобы по улицам можно было смело ходить — и наводить на этих самых улицах порядок.

А Фил просто любил проверять на прочность свои мышцы.

Разбитый экран подсветился белым, когда Фил заканчивал второй подход на турнике. Как Фил ни старался, ни сообщение, ни отправителя различить не смог. Подтянувшись оставшиеся три раза, он мягко спрыгнул и разблокировал телефон.

Варя Ветрова, 15:03

Папа уехал, можешь подтягиваться

Фил Шаховской, 15:05

Ахахах! Оке)

Убедившись, что сообщение до Вари долетело, Фил бросил телефон на сложенные вещи и повис на турнике. Подтянувшись ещё десятку, он довольно отряхнул руки и пошёл в душ. Тело приятно ныло, а значит, дурацким мыслям места в нём не было.

Фил не то чтобы рассчитывал, что Варя встретит его хлебом-солью, но надеялся, как минимум, на фирменную тёпло-пряную приветственную улыбку. Однако стоило ему сунуться в приоткрытую дверь, как Варя, выглянув из-за телефона, сурово сдвинула брови и прижала палец к губам. А потом улыбнулась в экран:

— Блин, мам, как уматно! Тоже так хочу сидеть такая… Важная… На конференции где-нибудь в Москве или в Питере. Как знаток истории.

— Почему важная-то? — с лёгким опозданием отозвалась трубка.

— Просто, — Варя пожала плечами и едва заметно кивнула Филу в сторону обувной стойки; он лениво наступил на пятку ботинок: наклоняться было неохота. — Потому что всё так красиво и официально. Ну а ещё вот эта штучка, как в кино.

Варя взмахнула рукой на уровни груди. В ответ ей послышался рассеянный, деформированный динамиками, но неизменно солнечный смех Яны Ветровой. Варя смущённо взмахнула ресницами, а Фил кашлянул в кулак, стараясь сдержать смех: Варина мама всегда смеялась заразительно. 

Отсмеявшись, Яна вздохнула:

— Эта штучка, дочь, называется «бейджик». Ты точно отличница? Или тебе мальчики в дневнике.ру оценки правят?

— Она сама кому хочешь поправит! — не выдержав, откликнулся Фил.

Широко распахнувшиеся в смешении негодования, ужаса и бессилия Варины глаза того стоили.

— Это кто там у тебя, мальчики? — голос Яны потеплел. — Дай хоть поздороваться.

— Это Фил, — буркнула Варя и развернула лицо Яны к Филу.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Навалившись спиной на колонну, Алика уже в третий раз проходила семьсот первый уровень игры три в ряд, продержавшейся на её телефоне дольше остальных, изредка отвлекаясь на всплывающие вверху сообщения. Мама надеялась, что дочка как следует повеселится на пост-новогоднем дискаче, организованном в лагере.

Алика зевнула и, уткнувшись затылком в колонну, обвела скучающим взглядом зал. 

Она бы, конечно, предпочла остаться в корпусе, воспользовавшись редким часом, когда её не трогают, и завалиться на кровать с книжкой по психологии, чтобы законспектировать главу по манипулятивному поведению. Но вожатые безапелляционно заявили, что семеро трёх не ждут — и потащили весь их малочисленный отряд на ретро-вечеринку. 

Из “ретро” тут была разве что музыка девяностых, которую мама всегда слушала, пока суетилась по кухне, только с утра въехавшие физики, отрывавшиеся как в последний раз, с визгами, хлопками и нелепыми подёргиваниями, а ещё девочки-историки, вырядившиеся с нелепой претензией не то на шестидесятые, не то на восьмидесятые. Они, с неоновыми тенями, огромными кольцами в ушах, неестественно пружинящими кудряшками и в потрясающе коротких для начала января платьях, визжали, держались за руки и прыгали, своим топотом заглушая прокатывавшиеся под ногами биты.

«Как их вожатые в этом только выпустили?» — скривилась Алика и перезапустила уровень. Конечно, она понимала, зачем её и ещё двух сутулых худощавых пацанов, которые после одной олимпиады немедленно начали готовиться к другой, приволокли сюда: завтра объявят результаты олимпиады — и многим будет не до веселья. 

Будут слёзы, сопли, истерики — Алика ставила на двух очкастых пацанов, всё время висевших на телефоне с мамами. Девчонки сами признались, что попали сюда случайно (городу, району, селу нужны были олимпиадники для отчётности, вот они их и нарисовали), так что не сильно расстроятся проигрышу.

Сама Алика собиралась победить.

С завистью она покосилась на кучку историков, деликатно топчущихся у подоконника с напитками. Им повезло: списки призёров и победителей регионального этапа олимпиады по истории вот уже второй день мозолили глаза каждый раз, когда она оказывалась в школе.

И фамилия Муромцева была третьей.

Не то чтобы Илья не заслужил это место — кому, как не сыну полицейской было разбираться в истории! — но Алика так удачно избегала его всё время не для того, чтобы в конце концов оказаться плечом к плечу с ним на одной сцене (потому что среди всех мест на сцене он обязательно постарается встать рядом с ней) и сиять улыбкой в свете рамп. 

Костяшкой пальца Алика стукнула по фитнес-браслету и раздражённо выдохнула: до второго ужина оставалось ещё целых полтора часа.

— Как всегда, безудержное веселье, — едко констатировал над ухом смутно знакомый мальчишеский голос.

Алика поморщилась и неопределённо взмахнула рукой. Обычно этого хватало, чтобы непрошеный собеседник покинул её зону комфорта и пошёл приставать с расспросами к кому-нибудь ещё. Но не сегодня. 

На периферии зрения мелькнул бордовый пуловер — слишком стильный, чтобы его надел кто-то из парней отряда, и обоняние пощекотал вязкий запах древесины и бергамота. Кружка крепкого чая в долгий дождливый осенний день.

Алика узнала этот запах. Так пахли открытки, чисто подписанные аккуратным округлым почерком, так пахли безделушки с прогулок, погребённые в пыльной коробке под ненужными вещами, так пах пробник, который Алика однажды сунула Илье под нос и заявила, что это его запах.

Пальцы дрогнули. Алика туго сглотнула и ошиблась в комбинации.

— Перестань делать вид, что меня нет.

В глухой фразе шваркнула грусть и наждачкой царапнула сознание. Поставив игру на паузу, Алика нарочито медленно повернула голову. Она уже знала, кого увидит рядом и оттягивала этот момент, как могла.

Рядом с ней к углу неширокой колонны жался Илья Муромцев и нервно перебирал манжет пуловера.

— Привет, — буркнула Алика сквозь зубы. — Доволен?

— Ты начала со мной здороваться — уже прогресс, — усмехнулся Илья. 

Алика дёрнула бровью. Музыка вдруг стихла, кто-то из девочек с хохотом потребовал продолжения банкета. Илья нахмурился и наклонился, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Можем поговорить?

Снова грянула музыка, дискозал погрузился в рассеянный полумрак, а они оказались так близко, что под ритмичными вспышками разноцветных огоньков Алика смогла различить собственный размытый силуэт в зрачках Ильи. Сердце рухнуло в колени, а потом подскочило к самому горлу, так что Алика вжалась в стену и заблокировала телефон, чтобы не выдать себя ни дрожью в коленях, ни покрасневшими мочками ушей, ни дёргающимся уголком губы: Илья должен продолжать думать, что ей всё равно, ведь в сущности так оно и было.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Бурса, 1456 год

Сад всё-таки зацвёл. Зима в этом году была долгой и холодной, от болезней прислугу не спасли даже меховые накидки — подарки Мехмеда за все годы его правления, щедрой рукой розданные девушкам, только бы прочь с глаз. Они потеряли многих: всюду преданно следовавшую за воспитанницей старушку Шахи-хатун, кормилицу Айше и распорядительницу дворца Эсме-хатун.

Дворец осиротел, и Лале боялась, что сад осиротеет тоже. Что персиковые деревья, посаженные давным-давно, когда Падишах только задумал подарить этот дворец сестре, замёрзнут, останутся чёрными кривыми уродливыми силуэтами, как в кошмарах, где Лале плутала по туманному лабиринту между мёртвыми и живыми. Что луковицы тюльпанов, которые разрешил ей забрать Мехмед перед отъездом, застынут в земле и не потянутся навстречу солнцу. Что кусты диких роз, исколовшие нежные пальцы, скукожатся и потемнеют в страхе.

Но весна наступила, и сад зацвёл. Крылами бабочек дрожали лепестки цветков персикового дерева. Белые и красные розы из-за тёмных листьев приветливо кивали головками, когда по вымощенной круглыми камнями дорожке шуршал подол тяжёлого малахитового платья и рядом торопливо стучали туфельки на детских ножках. Головки тюльпанов, налившиеся красно-оранжевым — рассветно-закатным — цветом, с любопытством поглядывали на них.

Лале улыбнулась им, как старым друзьям, и в горле предательски защекотало. Лале разжала ладонь. Маленькая девочка с чёрными, как ночь, косами, побежала вперёд, распугивая притаившихся в траве кузнечиков, к разбитому в саду шатру, где её всегда ждали чистые листы бумаги и заточенный кусочек угля. Она была абсолютно счастлива.

С протяжным вздохом Лале прокрутила на безымянном пальце тонкое серебряное колечко. Голубой камушек в оправе блеснул слезой. Счастье было лишь иллюзией, искусно созданной Мехмедом. Свобода дворца была призрачной: Лале была его пленницей.

Преданные Падишаху янычары денно и нощно несли караул подле дворца, а прислуга царапала угольками крохотные записки, которые прятала в складках жёстких платьев. Но Лале была благодарна уже за то, что может пройти там, куда нога её матери не успела ступить, что может своими глазами увидеть свидетельство честной и чистой братской любви покойного Падишаха к своей сестре. Благодарна за то, что ей позволили взять с собой семян, чтобы разбить свой садик — их маленький рай. И за то — Лале обернулась и помахала рукой Айше, та помахала в ответ и продолжила увлечённо срисовывать цветочки — что ей отдали дочь.

Её дочь.

Лале протянула руку навстречу ветви персика.

— Как бы я хотела пройтись с тобой здесь, мамочка. Ах, если бы ты только была жива… Я знаю, знаю, что ты всегда рядом. Я сжимаю правую руку — и со мной Шахи-хатун. Сжимаю левую — и со мною ты. Однако если бы ты только была жива… Мы бы были гораздо счастливее.

Лале верила: если бы только её матушка была рядом, если бы только султан Мурад не стал слушать злые языки, а поставил семью прежде грязных слухов, всё бы сложилось совсем иначе… Лале прикрыла глаза и вдохнула сладковатый, нежный запах сада. Вдоль позвоночника скользнул жар — такой, как если бы нежный, ласковый взгляд коснулся её волос, скользнул по рукавам, такой, как если бы человек, который любит её больше жизни, невесомо коснулся и погладил её по голове, позвал.

«Мама?» — отпустив ветвь, обернулась Лале.

В Эдирне она повидала столько призраков — пугающих, печальных, отчаявшихся отголосков душ некогда близких людей, — что сейчас была бы рада увидеть силуэт матери. Её нежную улыбку и сияние глаз.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Даже несмотря на относительно чистый целлофан, которым Толя учтиво застелил трёхногий табурет, чтобы Вика могла спокойно сидеть у подоконника, находиться здесь неприятно. В стекло царапают голые ветки, стынут ноги в жёстких полуботинках, зябнут пальцы у отключенных батарей, шариковая ручка оставляет на бумаге узкие тёмно-лиловые буквы. Открыта форточка — холодно. Зато специфическая вонь крови, скручивающая спазмами пустой желудок, практически не чувствуется. Закадровым голосом передачи о животных описывает труп судмедэксперт.

Вика послушно слово за словом выцарапывает протокол осмотра места преступления, положив планшетку на колени: на столе лужи крови — не факт, что свиной. Перед глазами туда-сюда мельтешат опера, отсвечивают синей формой патрульные (как же: надо засветиться, чтоб потом в рапорте упомянули!). Формальности.

Дела-то толком и нет. Дежурные опера сработали быстро и по старому сценарию: убили жену — хватай мужа. Но думать об этом некогда – надо оформлять.

— Виктория Сергеевна, Григорий Владимирович, зацените! — голос Толи раздаётся над головой вовремя: перед глазами уже начинают плясать мушки, а запястье стягивает болью.

Вика поднимает голову. В руке, обтянутой белой перчаткой в кровавых разводах, два полиэтиленовых пакетика. Вика берёт их, чтобы рассмотреть, а Толя отходит к тумбе и тянется за паспортом.

— А нам говорили ведь на психологии, что пары, который сочетались браком лет до двадцати трёх, как правило, разваливаются через пару лет совместной жизни, — назидательно вздыхает он и, кивнув в сторону распростёртого перед Григорием Владимировичем тела, поясняет: — Они три года как женаты. Ей двадцать два. Ему двадцать четыре.

Пальцы дёргаются, едва не выронив обломки. Ещё пару часов назад те определённо были чуть покоцанной временем подвеской с гравировкой. Удар кухонным топориком по груди разбил и её. Но даже сквозь бурые разводы Вика без труда читает квадратные буквы:

F-O-R-E-V-E-R.

— Навечно, — тихо выдыхает она и возвращает Толе пакетик. — Приобщить к остальным вещдокам.

Вика вставляет ручку в зажим планшета и, размяв затёкшую шею, кидает взгляд в угол кухни.

Под надзором пэпээсника там сидит чёрный человек — мужчина в наручниках. Муж. Убийца. Вика рассматривает его внимательно, пытаясь найти хоть что-нибудь в окаменелом лице. Не находит и отпускает сквозь зубы:

— Вот и не стало вечности.

Мужчина дёргает щекой и закрывает руками лицо. 

Грубо бряцают наручники.   

Слишком громко для пяти утра.

Анна сегодня в патруле — к счастью, если, конечно, так можно назвать возможность посидеть в комнате, задвинув хлипкую щеколду, и не разговаривать ни с кем, ни на кого не отвлекаться — и в пустой комнате мрачно; в исчерченные морозными узорами стёкла практически не попадает мутный свет уличных фонарей. Хоуп допивает очередную чашку облепихового чая (правда, тепло не обволакивает, как обещает круглый почерк на крафтовой бумаге, просто в горле перестаёт першить), с тихим стуком возвращает её на поднос и захлопывает «Книгу Апокалипсиса».

Безнадёжно.

Ей снова необходимо знание (и не-знание) Каина, чтобы понять, за что цепляться дальше, где она видит больше него (хорошо бы ещё выяснить, почему), и мимоходом разгадать его загадку.

Все вокруг — сплошные загадки. Но самая главная, пожалуй, она.

Хоуп посмеивается, откидываясь на подушку, и глядит на голубоватые прямоугольные отсветы на потолке с тёмными трещинами и изящной лепниной. Они двигаются, сменяются, перемигиваются, как чёрно-белые клавиши под тонкими бледными пальцами с бурыми разводами въевшейся крови.

И звучит орган…

Хоуп прикрывает глаза.

И уже ничего не слышит.

Хоуп ничего не снится: ни железная дорога, уходящая вдаль; ни старая детская площадка в тумане; ни лабиринт коридоров; ни полыхающие алой кровью глаза в густой черноте. Хоуп не спит — опускается в пустоту, как в горячую ванну. Отпускает сознание, беспрестанно терзаемое вопросами настоящего, будущего — и прошлой себя, расслабляет пальцы, все в чёрно-синих чернильных пятнышках — и как будто бы выключается. А большего ей и не нужно.

Хоуп не нужны цветные сны и воспоминания, похожие на картинки из старых книг, яркие, симпатичные и ненастоящие. Хоуп не нужны мелодии, голоса и смех, звонкие и раздражающие, как сигналы автомобилей, как звон давно умолкших семафоров. Хоуп не нужны краски лета и цветы, когда вокруг — стужа.

В пустоте нет ничего — этим и спасается Хоуп. Она бы сказала, что в этом радость — но радости нет; как нет ни печали, ни вины, ни удивления. Только холодное любопытство, покалывающее раздражение и спокойствие заледеневшей глади озера.

Пустоту взрывает грохот щеколды, и Хоуп, не открывая глаза, хватается за нож для писем, стащенный из монастыря во время очередного поиска материалов для перевода. Если узнает Дмитрий — ей придётся несладко, хотя вряд ли он способен придумать что-то изощрённее пистолета в лоб и уж точно не страшнее перерезанной глотки. Хоуп приподнимается на локтях и спросонья хрипит:

— Кто здесь?

— Открывай, Хоуп.

Грег. Ну конечно, нашли, кого оставить стеречь поместье. И её. Хоуп раздражённо морщится, потирая переносицу, возвращает нож под матрац и, взъерошив и без того небрежный хвостик, нарочито громко шаркает к двери. Накрывает пальцами щеколду — но открывать не спешит.

— А не боишься? — ехидно посмеивается она, а фантомная хватка Дмитрия вдруг начинает тянуть запястье. — Говорят, это я Амира убила.

— Не переживай, Хоуп, я всегда начеку.

Хоуп даже через дверь видит его обаятельный оскал, и губы невольно расплываются в ответной ухмылке. Лёгким нажатием на щеколду она открывает дверь и кивком головы разрешает пройти. Грег осторожно переступает порог и оглядывается — оценивает обстановку, а Хоуп, не забыв запереться, невозмутимо забирается с ногами обратно на кровать. Грег присаживается неподалеку, на край кровати, и смотрит на неё искоса. Крупный, высокий, он всё стремится опуститься на уровень её глаз, и Хоуп недовольно поскрипывает зубами: Дмитрий с Анной хотя бы не притворяются, что им не безразличен её комфорт, а Грег…

Грег потерял друга — напоминает себе Хоуп, — правда, это вряд ли способно что-то исправить.

— Признаки заражения, прячущихся отродий или планируемого побега не найдены? — едко начинает разговор она, поглаживая обложку «Книги Апокалипсиса».

— Давно она у тебя? — хмурится Грег, начисто игнорируя вопрос.

— Вопросом на вопрос? Серьёзно? — вскидывает бровь Хоуп, но почему-то, не в силах противиться внимательному тёмному взгляду, отвечает: — С того самого вечера. С Амиром.

— Думаешь, охотились за ней? Поэтому к тебе пытались ломиться?

— А мне положено думать?

Хоуп бросает на Грега сердитый колючий взгляд: пусть не думает, что она забыла, как он первый среди всех кинулся допрашивать её о пропаже Ника, пусть не думает, что она в тот момент не почувствовала что-то вроде… Разочарования?

Грег смотрит внимательно и открыто, и Хоуп раздражённо мотает головой.

— Мне кажется, или ты затаила обиду? Ну, на наш фокус с амиталом натрия.

— Фокус? — с губ срывается смешок, нервный, неровный, как надрыв струны. — Ну и как? Понравилось шоу?

— Хоуп, пойми. Я… Мы тебя совсем не знаем. У Дмитрия, может, и есть какие-то данные, но он ведь не делится ими, — Грег запускает пятерню в волосы и растягивается корпусом в изножье кровати, поглядывая на неё снизу вверх приручённым котом. — А ты столько всего знаешь. Знаешь о «Книге Апокалипсиса», о зиме, о «Сибири», о железной дороге и Нике…

— Мне кажется, мы уже говорили об этом, — отрывисто перебивает его Хоуп.

Сверху вниз Грег кажется беззащитным: тёплый мягкий взгляд выдаёт за грудой мышц… Человека?

И перед Хоуп вдруг, как слово за словом открывается текст при правильно подобранных шифре, знаках, языке, разворачивается душа Грега. За постоянным набором массы и мышц — страх оказаться бессильным перед отродьями, бессмертными, не защитить кого-то; за весёлой усмешкой — горечь потерь; за внимательным тёплым взглядом — поиски подтверждения надежде…

Которую она сама ему и дала.

Хоуп неровно дёргается, как от выстрела, и спешит опустить глаза.

— Мне приснилось, — сглотнув, шепчет она, сгибая-разгибая страницы блокнота; не видит, но чувствует, как приподнимается Грег. — Железная дорога и Ник. Он просил сказать тебе, и я сказала.

— Почему ты соврала?

— Не сказала всей правды, — уклоняется Хоуп и рассеянно накручивает на палец безжизненный — обесцвеченный в полевых условиях, чтобы не было напоминания о себе прежней — локон. — Вокруг меня и так аура подозрения. Это было бы ещё странней.

— Что ж… — Грег вздыхает, и его жёсткая ладонь накрывает мелко подрагивающие над страницей блокнота пальцы. — Спасибо за честность, Хоуп. Может быть, я и правда где-то перегнул палку. Как думаешь, Ник всё-таки может быть жив? Даже после монаха?

— Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate¹, — вполголоса цитирует она, несмело поднимая на Грега взгляд, а онемевшие пальцы цепляются за его ладонь, как за опору.

Комната, и без того мутная в сумраке ледяной сибирской ночи, дрожит пеленой тумана, и что-то забыто чешется в пазухах, покалывает в уголках глаз. Это не аллергия на пыль — это что-то иное.

Что-то, чему не должно быть места здесь и сейчас, в этой новой жизни с чистого листа.

— Уходи, Грег, — сипит Хоуп, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком. — Я хочу ещё поработать.

Хоуп вырывает руку из его хватки и, почти разрывая страницы, находит в блокноте заметки. Грег довольно усмехается уголком губ, как если бы всё же успел прочитать искреннее смятение на её лице от накрывших лавиной ощущений, хлопает по ладони и уходит, прикрывая дверь.

Хоуп сидит ещё какое-то время на кровати, таращась в пустоту перед собой, которую совсем недавно занимал Грег. И она почему-то не успокаивает — травит душу, заставляя неприятно тянуть что-то под рёбрами. Хоуп мутит. Она сползает с кровати, на неверных ногах подбирается к двери, защёлкивает щеколду — и тут же падает бесполезной грудой мяса и костей, едва не срывая ручку двери.

Хоуп трясёт — лихорадит! — но отнюдь не от холода. От жара, расползающегося по телу царапающими нитями сочувствия, горечи, понимания. На мгновение Хоуп закрывает лицо ладонями, а отнимает их уже насквозь мокрыми от едких, разъедающих обветренную шелушащуюся кожу слёз. Хоуп упирается затылком в дверь, жмурится до боли и беззвучно бормочет слова колыбельной, всплывшие откуда-то из небытия.

«Делайте со мной, что хотите, — думает Хоуп. — Только не трогайте мою милую пустоту. Только не заставляйте чувствовать».

Потому что когда ты ничего не чувствуешь — тебе и терять нечего.

1. (итал.) «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — надпись, выгравированная на вратах в Ад согласно «Божественной комедии» Данте Алигьери ↩︎