Фил лежит на кровати и лихорадочно листает ленту «ВКонтакте», только бы не слушать вопли отца над самым ухом. Он уже давным-давно всё выучил: непутёвый, бесперспективный, безнадёжный. Он уже давным-давно понял: если не слушать, то потом не будет больно — и даже обидно ни на йоту не будет.

Главное, когда отец орёт, брызжа слюной на боксёрскую грушу, сцепить зубы и кивать. Пусть думает, что ему стыдно, пусть думает, что он раскаивается, пусть думает, что он согласен и признаёт свою вину. Хотя это, конечно, ни разу не так.

Правая рука в гипсе затекает и зудит, Фил морщится и перекладывает телефон в левую. Правая безвольно бухается на мятую прохладную постель.

— Ты меня вообще слушаешь?! — отец не выдерживает и взмахивает рукой.

Новенький телефон — подарок на день рождения — с треском летит в угол комнаты. Фил подпрыгивает на ровном месте. Сломанное запястье простреливает болью даже под гипсовой лангетой.

— Ты совсем, что ли? — не остаётся в долгу Фил и сверлит отца взглядом исподлобья.

Они ненавидят друг друга — Фил это знает совершенно точно. Ему неприятно смотреть в синие-синие от гнева глаза отца и знать, что у него глаза такие же; ему противно думать, что всем, что у него есть, он обязан отцу; ему… Плевать. Фил опускает взгляд в пол и повторяет себе, как будто жмёт клавишу сверхспособности, которая ещё не накопилась: «Плевать, плевать, плевать!»

Не плевать.

Он подскакивает с кровати. Оказывается, они с отцом почти одного роста. А мамины подруги говорят, Фил ещё будет расти — значит, однажды может стать выше. Фил мечтает об этом: быть выше отца, быть не таким, как отец.

Фил болезненно потирает сломанную руку и бросает на него обозлённый взгляд. Во всяком случае, пытается. Пытается вложить в этот взгляд весь жгучий гнев, клокотавший в груди, когда он бросался в драку с Муромцевым, всю ненависть к этой школьной банде, жалкой пародии на ОПГ девяностых, всю бессильную ярость от того, что отец не желает его хотя бы выслушать. Фил уже не просит о сочувствии, хотя он единственный, кто действительно пострадал в драке.

— Ты понимаешь, что только благодаря мне тебя не исключили из школы, а перевели на домашнее обучение?

— Вот спасибо, — рычит Фил. — Не переживай, больше не придётся. Закончу — уйду в технарь.

— Нет, не уйдёшь. Мой сын будет заканчивать одиннадцать классов. И дальше пойдёт получать высшее образование.

— Ты ж сам говоришь, что меня из школы исключить хотели!

— Найду другую. Знаю пару хороших гимназий. И ты пойдёшь туда, куда я скажу, и будешь делать то, что я скажу.

— А ты не много хочешь?

— Я твой отец! И ты должен полностью мне подчиняться!

— Да какой ты мне отец! Мне руку сломали, потому что я за одноклассницу заступился, когда её кошмарить начали, деньги вымогали, а ещё и виноват!

— Да, ты виноват, потому что ты подставил родителей! Почему мы должны выслушивать о твоих драках, о твоём неадекватном поведении?

Фил сопит, скрипит зубами, сжимает здоровую руку в кулак: он честно пытается сдержаться, но это никогда не срабатывает. Поэтому он вжимает в голову в плечи, когда рычит сквозь зубы:

— Да пошёл ты! Пошли вы оба!

Рука отца проходится аккурат по макушке. Фил пошатывается и заваливается на кровать. Отец возвышается над ним, раздувая ноздри, перебирает пальцами воздух и вдруг гортанно рычит:

— Пошёл вон.

— Чего?

— Пошёл вон из моего дома!

Фил оскаливается — и даже не раздумывает, когда с грохотом раздвигает дверцы шкафа, сбрасывает в спортивную сумку первые попавшиеся шмотки (главное, чтобы не зимние; и хотя бы пара трусов), подбирает с пола телефон, вытаскивает из-под подушки наушники и зарядку. Отец всё это время стоит, уперевшись ладонью в спортивную грушу, не мешает, но даже и не пытается остановить. А может, и не успевает: сборы занимают у Фила не больше минуты.

В коридоре он впрыгивает в замызганные кеды. С кухни сладковато пахнет мамиными рублеными куриными котлетками. Фил туго сглатывает и вылетает из квартиры, не прощаясь.

Дверь захлопывается с грохотом. Лязгает замок. И вместе с этим внутри что-то болезненно обрывается, но Фил игнорирует.

Они сами виноваты. Сами его родили таким, воспитали таким. Сами забили на него, сами забыли — сами выгнали. И он как-нибудь тоже сам… Справится.

На лестничной клетке у почтовых ящиков Фил зарывается в сумку. Телефон находится в груде носков, трусов и футболок. Фил разочарованно цокает: в углу крохотная паутинка трещин. А он так надеялся, что хотя бы один телефон проживёт целым и невредимым больше полугода.

На быстром наборе всегда один-единственный номер: Артемон.

Фил знает: друг не оставит его ночевать на улице, потому что Фил бы его не оставил. Слушая долгие гудки, Фил разглядывает тонкий белый шрам на левой ладони и вспоминает, как после сорев, на которых вообще-то должны были быть соперниками, решили побрататься. Дети сопливые, им ещё и двенадцати не было, откуда они могли знать, что их дружба продлится так долго.

Несмотря на разные школы.

Несмотря на выход из секции.

Несмотря ни на что…

— Да, Фил, — в трубке слышится какое-то гудение, а потом хлопает дверь. — Ты как там? Всё плохо?

— Хуже некуда. Артемон, меня это… Из дома выгнали.

Артём вздыхает. Долго, протяжно, вымученно, и в этом выдохе Фил слышит тонну нелестных отзывов о своём вспыльчивом нраве. Но Артём, в отличие от отца, не озвучивает их, а просто хрипловато улыбается в трубку:

— Скажу маме. Приезжай.

И Фил приезжает.

Он долго-долго трясётся в маленьком автобусе, кутаясь в утеплённую тёмную джинсовку и постукивая зубами от холода: майский вечер холоден, небо прозрачно-голубое, как утренний лёд на лужах, а у обочины всё ещё лежат заледенелые снежные глыбы, потемневшие от смога за зиму. Фил ссыпает звонкие монетки в пластиковую чеплашку водителю и соскакивает на остановке. Над пятиэтажками розовеет потрёпанная панелька — там квартира Артёма, где Фила уже ждут. Он даже видит свет в кухонном оке на шестом этаже: тётя Лена уже готовит.

Перед дверным звонком Фил переминается с ноги на ногу, пока Артём вдруг сам не открывает дверь и кивком приглашает его зайти в квартиру. Фил смотрит на него чуть снизу — всё-таки у Артемона рост под два метра — и растерянно приоткрывает рот.

— Твоё сопение из моей комнаты слышно, — ухмыляется Артём, пропуская Фила в тамбур; и тут же посмеивается: — На самом деле, тебя Варька в окно углядела.

В тамбуре мешаются запахи дешёвого курева (и Фил вспоминает, что сигареты остались в тайнике дома) и сливочного теста — выпечка тёти Лены всегда пахнет особенно по-домашнему, — а жёлтая лампочка с обнажёнными проводами истерично подмигивает, как будто заработала нервный срыв. «Варька?» — хмурится Фил. Смутно знакомое имя неприятно царапает под грудью. Это не та ли подружайка Артемона, с которой они с детства в дёсны целуются?

Фил фыркает: и откуда у него в голове только такие выражения.

— Она самая, — кивает Артём, как будто услышав мысли. — Зато познакомитесь наконец.

Артём стоит, навалившись плечом на косяк, и, скрестив руки на груди, наблюдает, как Фил корячится, пытаясь разуться. Фил косится на него исподлобья, фыркает на болтающуюся перед глазами прядь и наконец выставляет кеды на стойку. Артём забирает у него спортивную сумку и легонько подпихивает под лопатки, загоняя в квартиру.

Второй раз за день за спиной Фила захлопывается дверь и лязгает замок. Но теперь — по-другому. Из кухни появляется тётя Лена, всё такая же невысокая, даже по сравнению с Филом, со своим лохматым пучком и вытирает полотенцем руки. Склонив голову к плечу, она улыбается:

— Гляжу, ты к нам совсем переехать решил?

— Здрас-сьте, тёть Лен, — усмехается Фил и, забывшись, едва не врезает себе по макушке гипсом

.— Где ж тебя так угораздило, Филипп?

— Зовите меня Филом.

— Так и я тебе не тётка. Так где угораздило-то?

— А… Это я… С лестницы упал.

Артемон хрюкает очень не вовремя. Фил поджимает губы и стреляет взглядом в бок. Тётя Лена смеётся и, покачав головой, уходит обратно — готовить. В кухне тут же начинает играть музыка из каких-то старых фильмов.

— Так ты к нам надолго? — усмехается Артём.

— Надеюсь, навсегда, — Фил кривится и потирает руку.

— Всё так серьёзно?

— Он мне сказал: убирайся из моего дома! Куда уж… Серьёзней…

На последнем слове весь пыл Фила как-то мгновенно растворяется. Артём распахивает дверь в свою комнату. Тут, как обычно, всё вверх дном: гитара в кресле-мешке, наушники болтаются на гвозде от часов, турник служит вешалкой. Но покачивающуюся в Артёмовом геймерском кресле девчонку в Артёмовом же бордовом худи (они с Артемоном специально в прошлом году из одной коллекции в «Спортмастере» покупали) это, кажется, совершенно не смущает. Закинув бледные голые ноги на стол, она читает книжку и, кажется, совершенно не замечает их появления.

Или старается делать вид, что ей всё равно.

Артём бросает спортивную сумку Фила в угол к раскладушке: видимо, уже достал с балкона. Девчонка лениво поднимает глаза на них и, перелистнув страницу, цыкает:

— Здрас-сьте.

— Привет, — фыркает сквозь зубы Фил и оборачивается к Артемону.

Артём закатывает глаза:

— Варя, это Фил. Фил, это Варя. Вы друг про друга всё знаете — будьте знакомы.

Варя хмурит тёмные густые брови, загибает уголок страницы.

— Ты не говорил, что он придёт, — смешно покряхтывая, она сползает со стула.

— А я и не планировал, — бурчит Фил.

Не нужно разговаривать с Артёмом так, будто его в этой самой комнате нет.

— А я люблю, когда всё идёт по плану.

Варя прячет руки в карманы и, кажется, пытается оттянуть низ и без того великоватого для неё худи до самых острых голых коленок. Смешная — Фил фыркает в кулак и торопится почесать нос для прикрытия.

— Его родители из дома выгнали, — вздыхает Артемон и хлопает Фила по плечу; Фил морщится: между прочим, помяли его неплохо. — Не могу же я его оставить на улице. Он же мне как брат.

Варя покачивается на пятках и наконец достаёт руку из кармана. Тонкие пальцы, короткие ногти с прозрачным лаком и золотое колечко на указательном пальце — у его одноклассниц руки совсем другие: у них у всех когти на информатике громко клацают по клавишам. «Клаца-ли», — одёргивает себя Фил.

Его же отстранили. Перевели на домашнее обучение.

— Ну… Брат моего брата — мой… — Варя поджимает губы и, кажется, в последний момент меняет слово. — Друг? Я Варя.

Фил растерянно моргает. И запоздало понимает, что рука её болтается перед ним не просто так. Намеренно или случайно, Варя протягивает ему правую руку и даже не думает её менять. Фил аккуратно пожимает её ладонь фалангами пальцев: в гипсовой повязке это делать всё-таки не очень удобно. Варя вздрагивает и, отпустив его руку, начинает растерянно теребить длинную, пушистую, тёмную косу.

— Ой. Больно?

Фил небрежно встряхивает рукой. Вообще-то да, очень — и он знает, что боль начнёт спадать только через пару дней. Но вместо этого качает головой и ухмыляется:

— Со мной и не такое было.

— Думаю, это будет интересно послушать. За чаем, — Варя улыбается и, проскользнув вдоль него лёгким сладковатым запахом, подходит к Артёму. — Я пойду Лене помогу с оладьями. Их теперь нужно втрое больше.

Она не спрашивает, не упрекает — просто сообщает и уходит, плотно и практически беззвучно прикрывая за собой дверь. Фил присвистывает:

— Не так я её себе представлял…

— Поверь мне, она тоже в приятном шоке, — хохочет Артём и, распинав штаны, рюкзак и спортинвентарь, разбирает раскладушку рядом со своей кроватью.

— Шмотки сам разберёшь — или помочь?

— Ну я ж не совсем безрукий, Артемон.

— Тогда отлично, пригодишься. Чувствуй себя как дома, в общем.

Фил открывает шкаф и видит, что на второй сверху полке так и лежит его спортивная футболка, которую он оставил во время очередной ночёвки. Дурацкая улыбка наползает на лицо и всё прошедшее кажется уже совершенно неважным.

Фил дома.

Алика поправила тонкий кожаный чёрный ремешок часов на худом запястье и неприязненно поморщилась. Они сидели в ожидании начала литературы вот уже тринадцать минут, и то с одного, то с другого конца класса слышались классические шутки про правило пятнадцати минут. Одноклассников совершенно не волновал тот нюанс, что это правило работает исключительно в универе.

— Может, стоит им сказать, чтобы не обольщались? — заговорщицки зашептал ей в ухо Илья.

— Ты хочешь, чтоб они обозлились? — лаконично вскинула бровь Алика. — Только-только всё успокоилось. Уже соскучился?

Илья усмехнулся и отрицательно мотнул головой.

Его травля каким-то чудом сошла на нет в начале апреля: спустя девять месяцев с появления Ильи в школе! И то: нет-нет, да выливались на тёмно-рыжую голову соседа едкие комментарии и жёсткие издёвки.

Алика многозначительно повела бровями и, припрятав телефон в пенале, открыла пасьянс. Литературу она не любила. Вернее, читать книги и размышлять о причинах поступков героев, анализировать целесообразность художественных оборотов, разбирать стихи по словам она обожала безумно (в этом плане литература напоминала любимую Аликой алгебру) — строгие формулы, рождающие необходимые чувства: только холодный расчёт. Не любила Алика именно школьные уроки. Учительница русского и литературы по совместительству была их классной, и большая часть уроков превращалась в классные часы с традиционным монотонным завыванием, что они — худший класс в жизни школы.

Как будто они сами этого не знали!

— Здравствуйте, седьмой бэ! — дверь хлопнула, пропуская Светлану Михайловну, но гул не прекратился. — В класс зашёл учитель, седьмой бэ! Вы должны встать и поздороваться. А не продолжать сидеть, как у себя дома!

Алика утолкала телефон в пенал и подскочила сразу после приветствия. Илья к этому времени уже подскочил у парты, как стойкий оловянный солдатик, и пристально наблюдал за мечущейся классной руководительницей.

— Так школа — наш второй дом, — послышался с задней парты голос Миши Михайлова, того самого, кто научил одноклассников материться ещё в первом классе. — Это вон, те двое здесь, похоже, чужаки.

Алика раздражённо скрипнула зубами, придумывая не менее колючий ответ.

— Заткнись и встань, — опередил её Шаховской, лениво привставший у задней парты соседнего ряда. — Ты дебил или где? Нам ещё в первом классе правила объясняли!

— Шаховской, — почему-то вдруг взвизгнула Светлана Михайловна. — Что за выражения? Немедленно замолчи! Ты свои грязным языком портишь…

— Ауру? — хмыкнул Фил, и со всех сторон послышались дружные смешки.

Алика деликатно прижала указательный палец к носу, стараясь не рассмеяться, и кинула взгляд на Илью. Он повёл бровью и одними губами шепнул, что сегодня классуха какая-то слишком взвинченная даже для Шаховского. Алика пожала плечами. Опоздание на пятнадцать минут и чрезмерно истеричное состояние учительницы в сумме приводили к выводу, что была она на приёме у директора и отчитывалась за очередной косяк одноклассников.

«А это значит, литература нам не светит…» — поморщилась она и, поправив сарафан, осторожно присела, когда им, наконец, позволили.

Светлана Михайловна металась туда-сюда, тараторила о безответственности, пропусках и даже приплела к чему-то уголовную ответственность, на пороге которой они стояли, как будто бы впервые услышала о разборках, которые устраивали за школой по наущению старшеклассников. Все старались делать вид, что ничего не происходит, и только когда информация о драках, разборках и жалких подобиях «стрелок» из девяностых доходила до родителей, не менее влиятельных, чем родители тех, кто устроил разгул бандитизма в школе, директор доводил до истерики всех классных руководителей без исключения.

«Значит, досталось какому-то мажористому пятикласснику», — Алика с сочувствием покосилась на Илью. Его избили пару месяцев назад до страшных чёрных синяков по телу — но никто не придал значения ни двухнедельному пропуску, ни чуть более ссутуленной осанке, ни осторожности в движениях и мрачной задумчивости на уроках.

Алика сердито прикусила губу и провела пальцем по экрану, проверяя дату: действительно, она тоже была близка к порогу уголовной ответственности — до четырнадцатого дня рождения оставались жалкие две недели. «Оч-чаровательно», — без восторга выдохнула она. При мысли о грядущем торжестве стало совсем кисло. Алика ловким взмахом спрятала телефон в карман и раскрыла толстую тетрадь по литературе. Страницы хрустели от непроверенных домашних работ, написанных аккуратными тонкими буквами. Эссе за эссе, ответы на вопросы, анализы стихотворений копились с самого декабря, а Светлана Михайловна только лишь грозилась собрать тетради, но никогда их не проверяла.

Она в принципе всегда только грозилась.

Грозилась привести на родительское собрание директора; грозилась написать на них докладную; грозилась отказаться от классного руководства (но, видимо, копейки доплаты были дороже собственных нервов); грозилась вызвать родителей Михайлова и Шаховского в школу.

Но всё оставалось по-прежнему.

— Потому что всё идёт из семьи! — грянул визг классной руководительницы над самым ухом.

Алика захлопнула тетрадь и подпёрла кулаком щёку. Учительница, как обычно, застыла у их с Ильёй «самой примерной» парты и сейчас полоскала не то всех, не то кого-то конкретного. Алика слушала вполуха и устало-сочувствующей усмешкой изо всех сил поддерживала Илью, который только и успевал уклоняться от чрезмерно эмоциональной жестикуляции классной.

— Вот когда я учила. — протянула Светлана Михайловна, и класс дружно охнул. — А что вы вздыхаете? Да, я буду говорить, потому что когда я начинала учить, дети были другие! Они были послушные, не дерзили, всё примерно делали. И никто даже не смел заикаться о своих правах.

Илья повернулся к Алике и доверительно пригнулся к её уху:

— Нет, отчасти она права: сейчас слишком много все говорят о своих правах, а об обязанностях — ни гу-гу. Но говорить, что в Союзе было лучше…

Алика активно закивала.

— Илья! Вот что вы там с Мельниковой обсуждаете?

Алика закатила глаза: конечно, когда на весь класс несётся такая волна, глупо надеяться, что их обойдёт каким-то чудом. Илья едва различимо подмигнул ей и улыбнулся классухе самой спокойной улыбкой:

— Семьи, Светлана Михайловна. Знать свои права не так уж и плохо, на самом деле. В современном мире знание прав позволяет человеку избежать неприятных ситуаций.

— А ещё уйти от заслуженного наказания, — нахмурилась учительница, — вот, о чём я и говорю. Мать Муромцева работает в полиции — пожалуйста, Илья знает о своих правах больше, чем следовало знать в его возрасте. Больше, чем мы знали в его возрасте.

Илья дёрнулся, как от пощёчины, и шея его пошла багровыми пятнами. Алика холодно поджала губы и со всей злостью уставилась на учительницу. Только-только улеглась травля, только-только все сделали вид, что забыли, кто мать Муромцева, как классная руководительница решила вскрыть рану и запустить травлю заново! Она так долго орала тут об обязанностях, а сама напрочь о своих забыла: тёплую и дружескую атмосферу в классе, а не закрывать глаза на травлю. «Хорошо рассуждать о чужих обязанностях, когда свои выполняешь через пень-колоду», — скривилась Алика.

Страницы: 1 2 3

Хоть зорок ты, а бед своих не видишь —
Где обитаешь ты и с кем живешь.

Забавно осознавать, что древние греки так же, как и мы, уже были поставлены в рамки четырёх уже существующих сюжетов, которые описал Х.Л. Борхес: смерть бога, возвращение домой, осада города и поиск. Собственно, их коллективное мировосприятие — как раз источник всех проблем в виде уже придуманных сюжетов.

То есть когда мы говорим о пьесе Софокла «Царь Эдип», мы не должны говорить о том, что он написал: сюжет давно известен не только нам, но и афинянам, для которых писалась и ставилась эта пьеса. Мы должны говорить о том, как он написал об этом.

Как водится, античная трагедия — да и любая трагедия в принципе — писалась по определённым канонам, чтобы считаться таковой. И основой основ для трагедии была, конечно, трагическая ситуация — результат или непредвиденных внешних обстоятельств, или поступков героя. «Царь Эдип» интересен тем, что Софокл добавляет всего понемногу: вроде бы это всё внешние обстоятельства — было предсказание оракула, которого, по традиции, хотели избежать и наворотили дел; а вроде бы это всё, от начала и до конца, цепь решений Эдипа. Мог он не уходить из дома, чтобы попытаться избежать пророчества? Мог. Мог не ссориться с Лаем на дороге? Мог. Мог не жениться на Иокасте? Мог. Мог он не идти до конца, не искать истины, когда все его отговаривали? Мог.

Но не сделал этого.

Более того, события трагедии, конечно же, не пересказывают миф, просто превращая его в сценическое действие, а расширяют, переосмысляют его.

Основной темой трагедии становится тема знания и незнания — по всем канонам трагедии узнавание должно было быть одним из важных элементов, а здесь оно и вовсе сюжетообразующее! И, что интересно, реализуется она не только во внешних обстоятельствах — в событиях, которые происходят в Фивах, в жизни Эдипа и его семьи, — но и внутри заглавного персонажа.

С одной стороны, Эдип — мудрец. Он единственный сумел разгадать загадку сфинкса и спасти Фивы от её террора. И как к мудрецу-спасителю в прологе к нему приходит хор фиванских граждан, старейшин и юношества, с просьбой спасти город. И, как мудрый царь, Эдип решает разгадать загадку убийства прежнего царя.

С другой стороны, Эдип — слепец и знает даже меньше, чем слепой Тиресий, потому что он не знает самого главного: кто он сам, кто его отец, кто его мать. И жажда узнать истину застилает ему глаза. Иокаста просит его не искать правды, потому что она уже знает, но он игнорирует все предупреждения. В этом лихорадочном, опрометчивом поиске нет ничего от мудрости.

Про слепого Тиресия я, кстати, вспомнила не просто так. Кроме оппозиции «знания»-«незнания» у Софокла происходит тонкая, изысканная, изящная игра с запараллеливанием «зрения» и «знания», «видения» и «ведания», за которой очень увлекательно наблюдать! Начинается она со столкновения слепого Тиресия и Эдипа в Первом Эписодии. В самом начале Эдип приветствует слепого Тиресия словами:

Привет тебе, Тиресий — ты, чей взор
Объемлет все, что скрыто и открыто
Для знания на небе и земле!

Парадоксально, но в этом диалоге в Первом Эписодии Тиресий не видит — но знает, а Эдип — наоборот: не знает, но видит.

И на взаимозаменяемости этих понятий, этих явлений строятся элементы с узнаванием в трагедии. Тем интереснее финал!

На самом деле, в оригинальной версии мифа Эдип себя не ослеплял! Но здесь, внутри трагедии Софокла, где зрение и знание взаимоисключающи, это естественный финал, который является одновременно и поражением, и победой Эдипа. В этом — парадоксальность образа Эдипа. Он носитель трагической вины, потерпевший поражение в борьбе с судьбой, однако до последней строчки трагедии Эдип — герой действующий.

Он сам себя карает за совершённые по незнанию преступления, и это наказание в высшей степени символично: он выкалывает себе глаза, которые не позволили ему вовремя увидеть. То есть при всем торжестве божественной воли главным в трагедии Софокла является всё-таки человек, который намеревается действовать и распоряжаться своей судьбой самостоятельно. И — более того, готовый нести ответственность за свои поступки. Таким образом Софокл изобразил мудрого царя таким, каким он должен быть.

Итак, в финале трагедии Эдип — самый несчастный человек. Об этом же и финальная партия хора. Однако он добился того, чего хотел: он спас город от чумы, как истинные правитель, а кроме того, обрёл самое важное, что может быть у человека — знание.

И, кстати, важно, что у Софокла на достижение этого смысла работает буквально всё! Все обязательные элементы пьесы присутствуют там не потому что нужны, чтобы трагедия считалась трагедией, а потому что работают на достижение смысла! В том числе и хор, который, будучи обязательным элементом пьесы, редко вводился специальным образом в текст, в тексте трагедии «Царь Эдип» всегда оказывается введённым в контекст, уместно.

Опубликовали итоги зрительского голосования конкурса «Новая фантастика 2025» — и от третьей работы, прошедшей на этап профессионального жюри, мой рассказ отделил всего лишь один балл. Он не прошёл дальше.

Я могла бы сказать, что и не надеялась, и не предполагала, и участвовала чисто по фану — и отчасти это правда: рассказ, написанный в качестве домашки в магистратуру и засвеченный только лишь перед преподом, случайно оказался очень «в тему» НФ2025, и я решила попробовать. И, разумеется, я хотела победить. Потому что если не рассчитывать на победу, то зачем вообще участвовать в конкурсах?

По правилам конкурса, на первом этапе рассказы оценивают участники из соседней группы и оставляют отзывы. Эту страницу я открывала трясущимися руками (я уронила телефон на колени, прежде чем смогла открыть), увидела четыре тройки, но внутренний критик (удивительно!) не вскричал, что я бездарность и больше не притронусь к тексту, а заставил сесть за комп и внимательно перечитать все отзывы.

С прошлого года я подсела на «Экстрасенсы: Битва Сильнейших». Отличие этого шоу от обычной «Битвы» в том, что к людям отправляются на помощь только трое экстрасенсов, а остальные шесть смотрят их испытание и ставят оценки, от одного до десяти. К чему это я? К тому, что я ощутила себя как эти самые экстрасенсы в Готическом Зале, вернувшиеся с испытания и слушающие, как другие экстрасенсы переворачивают их действия и ритуалы.

Во-первых, я поняла, что мой рассказ хорош. И не только потому что он набрал 75 баллов из 120 гипотетических и целых два человека поставили ему 10 баллов (а ещё три — 9), но и потому что все считали эмоции, мысли, чувства, которые я хотела передать. Практически во всех отзывах было написано, что единственным положительным персонажем, единственным героем, вызывающим сочувствие, является собственно главная героиня, Ава, эдакий получеловек-полуробот, состоящая на службе государства, и это — среди людей!

Я так и задумывала, на самом деле: изобразить излишнюю эмоциональность, самоуверенность, самонадеянность на контрасте с холодной собранностью. Но мне писали об этом так, как будто бы… Это неправильно, так не должно быть. Как будто бы я не докрутила. Возможно, читателей запутало название: «Тест на эмпатию» — возможно, предполагалось, что Ава его не пройдёт?..

Во-вторых, я порадовалась, что научилась наконец принимать отзывы спокойно, деля все слова на два, а то и на три.

Мне ставили в укор, что ничего нового (кроме концовки) в рассказе не было — и преподаватель тоже предупредил меня об этом, давая обратную связь. Согласна ли я с этим? Да. Переживаю ли я по этому поводу? Нет. (Борхес завещал не переживать XD)

Меня упрекнули, что это не совсем киберпанк, а скорее антиутопия. И с этим я тоже согласна. Я отправляла рассказ в последний день и указала только киберпанк. Хотя он здесь скорее внешняя оболочка текста, а по сути — антиутопия. Но осознала я это, когда рассказ уже приняли, и обращаться к жюри и менять не стала.

Мне сказали, что у меня слишком длинные описания, что они лишние, что их много. И здесь я соглашусь: есть у меня такой грешок, особенно когда я работаю за рамками русреала. Мне кажется, без уточнений не увидеть то же, что вижу я (правда, мне сказали ещё, что описания скудные, так что выбрала только одну сторону).

Однако меня упрекнули за неологизм «лестнились» (ну шли лесенкой, глагол, для динамики и по фану, понимаете?), за разговорные конструкции в диалогах персонажей (типа «у меня у подруги») и что пишу я не по-русски, без русских слов, хотя пишу для русских. В качестве примера приведена формулировка «Ава загрузила чип в левый порт и деактивировала гражданский имплант». Это меня позабавило.

В-третьих, мне понравилось писать новое: не русреал и не зарисовки без конца и начала, а что-то со смыслом, сложное, многоуровневое, хотя не могу докрутить смысл до СМЫСЛА (тут ещё один комментатор прав и сердечное ему спасибо за тёплые слова).

В-четвёртых, я огорчена, конечно, но спокойна.

В-пятых, можете сами почитать рассказ (и отзывы к нему на сайте организатора) и сказать, что о нём думаете.