2185, «Нормандия» (Омега)

— Ты решила нас добить своим стриптизом? — гортанно рычит Джек, распространяя в тесном пространстве челнока волны раздражения и с явным трудом подавляемой энергии.

Лея Шепард неумело огрызается в ответ, сбрасывая ей под ноги перчатки. Затем избавляется от энергетического пояса и пытается расстегнуть крепления на бёдрах. Тали с кварианскими не то ругательствами, не то причитаниями кидается к ней. Касания тонких пальцев быстры и точны — уж кто-то, а Тали умеет обращаться с любой бронёй! — и с её помощью Лея быстро разделывается с экипировкой на ногах. Джек нервно пощёлкивает языком, Грюнт таращится в окно, Мордин отрывисто бормочет что-то о необычности человеческой реакции на стресс, пока Гаррус учтиво не подсовывает ему под нос ствол винтовки, Заид притворяется спящим. Только Миранда смотрит на неё в упор, сложив руки под грудью, и в льдисто-голубых глазах сейчас слишком много холодной укоризны.

Лея Шепард поджимает губы и смотрит на Миранду в упор, позволяя Тали избавить себя от нагрудника.

Когда ей на инструментрон пришло сообщение от СУЗИ о нападении на «Нормандию», Лея, даже не дочитав его, развернула челнок так резко и так круто, что всех, непредусмотрительно не пристегнувшихся, перетряхнуло едва ли не до лёгкой контузии. Когда дочитала — вовсе передала управление Джейкобу.

— Ты не слишком ли торопишься, Шепард? — прикрывает ладонью глаза Миранда, когда по швам трещит старая просторная футболка, зацепившись за экзоскелет.

Лея сбрасывает и её, оставаясь лишь в коротком спортивном топе. За спиной кто-то издает хриплый задушенно-восхищённый выдох, и она, пожалуй, не хочет знать, кто.

— В броне дезинфекция и сканирование проходит слишком долго, — сквозь зубы поясняет она и вытаскивает из-под сидения берцы.

У неё лишнего времени нет.

Джейкоб сообщает, что они уже скоро будут у «Нормандии». Скоро — слишком долго. Лее нужно сейчас.

Выученными движениями зашнуровывая ботинки практически вслепую, Лея Шепард в который раз за эти часы пытается связаться по инструментрону с Джокером. Тщетно. Он молчит, и от этого пальцы путаются, режутся о жёсткие шнурки.

— Лучше подождать, чем попасть в лапы Коллекционерам. Они уже были знакомы с СУЗИ, где гарантия, что не сумели её взломать?

Никакой гарантии нет.

СУЗИ — исчадие «Цербера», теперь и вовсе получившее, видимо, полную свободу, и нет никакой уверенности, что она спровадила её с отрядом в «Загробную жизнь» вовсе не для поднятия боевого духа, а для захвата корабля. Поэтому Лея Шепард не верит ни единому слову, написанному в сообщении, и не поверит, пока не услышит обо всём от Джокера, не увидит его. И поэтому прежде, чем на ходу выскочить из мягко влетевшего в ангар шаттла, Лея Шепард выхватывает из груды экипировки верного «Палача».

За затихающим шумом двигателя слышно, как Миранда грудью бросается на проход, чтобы заблокировать за ней дверь и слишком громко просит всех оставаться на своих местах до полной остановки и сохранять здравомыслие.

Лея Шепард нервно усмехается, потирает ушибленное при приземлении бедро, и нетерпеливо передёргивает затвор «Палача», пока проходит идентификацию и дезинфекцию в низком гудении приборов.

— Добро пожаловать, капитан Шепард, — мелодичный спокойный голос СУЗИ струится отовсюду, — мы с мистером Моро ожидаем вас в Зале Совещаний.

— Принято, СУЗИ, — сдержанно цедит Лея.

Лея Шепард беззвучно поднимается по лестницам инженерного отсека к лифту, крепко сжимая пистолет. Спину холодит металлом стен и неестественно привычными звуками. Гулко гудит, вибрирует, вращаясь и испуская имульсы, сердце «Нормандии» — «Тантал», с журчанием обновляются щиты, калибруется на инженерных панелях «Таникс»… Лея Шепард слышала подобные звуки с детства, но по-другому. Между гудением приборов всегда были шутки и брань инженеров, переговоры по интеркому, порыкивающие приказы капитана и активное обсуждение планов на предстоящую увольнительную. На «Нормандии» — тишина мертвенная, и Лея впервые слышит, как поскрипывают двери лифта, разъезжаясь.

Лея лёгким касанием активирует панель и вздрагивает, когда двери смыкаются. По металлическим стенам — багровые пятна, смазанные отпечатки окровавленных пальцев, мелкие женские ладошки. Здесь слишком сильно пахнет металлом, электричеством, кровью и предсметрным ужасом — она не может толком описать этот солоновато-табачный, тяжёлый, душный запах, но слишком хорошо его помнит. Тишина вопит надрывными криками и нестройными очередями мелких пуль штурмовых винтовок.

Леи Шепард здесь не было, когда всё случилось. Однако она знает, как это было.

Челюсти сводит от первозданного ужаса, разворачивающегося в районе живота, сердце вибрирует, как перегревшийся пистолет, и — как только открываются двери — Лея Шепард переходит на бег.

В Зал Совещаний Лея Шепард влетает, двери едва успевают раскрыться перед ней. Сердце, кажется, скручивается втрое, прежде чем снова пустить кровь, и мир на мгновение уходит из-под ног, так что приходится вцепиться онемевшими пальцами в косяк.

Джокер сидит на краю стола, сложив руки под грудью и надвинув козырёк кепки на самый кончик носа, так что лица его не различить. За плечом его парит голубоватой сферой СУЗИ и о чём-то с ним разговаривает. Он не отвечает, даже не двигается. Как неживой.

— Джефф! — судорожно выдыхает Лея и с громким щелчком ставит пистолет на предохранитель.

Джокер коротко вздрагивает, когда Лея Шепард зовёт его по имени — впервые, наверное, не Джокером, не лейтенантом, не лейтенантом Моро, а Джеффом — и кивает, мол, услышал, привет, капитан. И только…

Оставив пистолет на краю стола, Лея, так же без слов, медленно не столько из осторожности, сколько из-за сковавшей ноги дрожи, подходит к Джеффу и, похлопав его по плечу, усаживается рядом.

Джефф смотрит на пол, Лея — на стену. Они молчат. Только СУЗИ мигает лилово-голубым где-то на периферии зрения, но тоже не издаёт ни звука. Джефф рассеянно потирает плечо, Лея впивается пальцами в холодную гладкую столешницу.

У них совсем немного времени, чтобы поговорить: наверняка скоро ворвётся Миранда с требованием доложить обо всём Призраку и новым — как всегда, безупречным! — планом действий. А Лея точно знает, что поговорить — надо. Поэтому, скрипнув постукивающими друг о друга зубами, сипло спрашивает:

— Как ты?

— На «Нормандии» как-то пустынно, — тускло отзывается Джефф, растирая ладонями лицо.

— Да…

Пустота на исправно работающей «Нормандии» пугает до зябких мурашек, прошивающих кожу, превращает её в корабль-призрак, корабль-склеп. Только пустота внутри куда как страшнее: она безгранична и голодна, как мерзлая бездна космоса, деформирует и пожирает всё, что попадается ей незащищённым, живым. Лея дышит неровно, сжимая одеревеневшие пальцы в некрепкий кулак, когда сквозь дрожь во всём теле твёрдо и тихо выдыхает, как аксиому:

— Быть единственным выжившим — хуже, чем умереть.

СУЗИ с мгновение поигрывает светло-голубыми динамиками, а потом авторитетно и уверенно — куда искусственному интеллекту до сомнений, когда ему доступны все данные мира — выдаёт:

— Согласно обновлению от августа две тысячи сто восемьдесят третьего года капитан Шепард больше не является единственной выжившей на Акузе. Но ввиду преступных деяний капрала Тумса…

«Заткнись, СУЗИ!» — думает, жмурясь, Лея, а Джокер произносит это вслух. Правда, тут же неуверенно извиняется, на что СУЗИ невозмутимо отвечает, что обида не вписана в её код.

Джокер. Извиняется. Перед ИИ. И даже называет её по имени.

— Джефф…

Лея не выдерживает — прикасается к Джеффу. Ему совершенно точно сейчас нужен кто-то живой. Наплевав на сомнения и (совсем немного) на субординацию, она кладёт ладонь на его плечо. У него кожа горячая, так что сквозь церберовскую футболку обжечься можно, и Лея успевает прикусить язык, прежде чем с него сорвётся вопрос, не подхватил ли Джефф инфекцию, пока была разгерметизация, не был ли ранен.

— Джефф, — повторяет она, поглаживая по плечу.

Джефф двумя пальцами поправляет козырёк кепки и поднимает взгляд. Злые, чуть воспалённые глаза смотрят на Лею в упор опустошённо и осуждающе. От этого взгляда застывают все мысли, все чувства, и уже не мурашки — ледяная дрожь колотит Лею, а Джефф, словно бы контрольным в голову, добивает её спокойным, на грани шёпота и крика, подчёркнуто официальным и болезненно насмешливым извинением:

— Простите, капитан, я опять проштрафился.

Лея знает, что слова здесь не помогут. Ничего не поможет: ни таблетки, ни даже время. Оно способно лишь зарубцевать воспоминания о собственном бессилии, но не избавить от ночных кошмаров, не избавить от страха вновь пережить подобное, не избавить от горького чувства вины, один раз и навек сплетающегося с нервной системой. Однако Лея всё равно подвигается к Джеффу почти вплотную и твёрдым шёпотом говорит:

— Неправда. Ты ещё ни разу меня не подвёл. Ты лучший пилот во всём грёбанном космосе.

— Ну точно. Я ведь ещё ни разу не угробил экипаж!

В его ярости, клокочущей лихорадочным жаром под кожей, не только это нападение Коллекционеров — но и то самое, в котором Лея Шепард умерла.

Лея прикрывает глаза и обречённо качает головой, проклиная и себя, и Келли Чамберс (втайне надеясь, что та ещё жива) за то, что не удосужились поговорить об этом с Джеффом. Ладно Келли: она могла и не знать, как именно погибла Шепард; никто, кроме них с Джокером, толком не знал. Но сама Лея! Видела же, каким отчаянием вспыхивают его глаза каждый раз, когда она машет ему рукой с капитанского мостика, прежде чем в очередной раз покинуть корабль. Собиралась ведь — с силами, с мыслями, с духом — подбирала слова и подходящее время. Только всё не могла найти.

Да и сейчас у них времени, в общем-то, нет.

И Лея перестаёт думать, взвешивать, связывать слова в красивую воодушевляющую речь. Она просто понимает Джокера каждой мыслью, каждой клеточкой тела. Фразы тоже выходят простыми, неровными, в такт редкой пульсации опустившегося куда-то в солнечное сплетение сердца:

— Я знаю, тебе очень хреново. Знаю, что даже если тысячу раз повторю, что нет твоей вины, не поможет. Знаю. Я сама угробила пятьдесят…Сорок девять человек. А ты спас «Нормандию». Нашу «Нормандию». У тебя получилось спасти её, Джефф. У нас получится спасти всех. На этот раз. И если тебе вдруг захочется поговорить… — Она коротко сжимает его плечо. — Я твоя. В любое время.

Лея смотрит на Джеффа широко распахнутыми глазами, почти не дыша и не моргая. Глаза словно покрылись коростой льда, а уголки губ дрожат в какой-то совершенно дурацкой усмешке, мол, смотри, твой капитан — та ещё бесполезная фальшивка.

Лея Шепард никогда и никому не рассказывала, даже намекнуть не смела, что на самом деле случилось на Акузе, изо всех сил старалась закрыть это мрачное пятно её биографии (которое почему-то остальные считали почётным!) верной самоотверженной службой. Но Джеффу Моро, Джокеру — ему, пожалуй, можно рассказать. Он поймёт.

— Не надо, Шепард. У тебя и так хватает дел, кроме как играть в психолога со всем экипажем, — грустно усмехается он, и в коротком молчании Лее почему-то слышится, что психолог из неё так себе. — Но я понял. Возьму себя в руки.

Джефф подмигивает ей совершенно не весело и, сняв её руку со своего плеча, слабенько сжимает в кулаке. Пальцы, скрюченные от холода, расслабляются от тепла его руки, и Лея с трудом сдерживается, чтобы не прижаться к Джокеру целиком — всем озябшим телом, лишь стискивает постукивающие зубы сильнее.

— Ты чего? — хмурится он, когда зубы предательски клацают слишком громко.

— Х-холодновато здесь у вас, — фыркает Лея, поддувая прядь, вывалившуюся из растёрпанной шишки.

СУЗИ беззвучно лопается в воздухе и возвращается в тот же миг.

— Отопительные системы работают в штатном режиме… — Она озвучивает эту информацию так медленно, что, наверное, обладай телом, лицо её и поза выражали бы крайнее недоумение. — Вероятно, дело в перенесённом стрессе. Однако ваши обычные реакции на стресс несколько отличны.

Лея Шепард пожимает плечами и опускает взгляд. Чтобы её так колотило не от собственных воспоминаний — от воображаемой боли, перенесённой кем-то, плющило и морозило от чужой пустоты, она не может вспомнить, как ни пытается.

Наверное, никогда прежде и не было.

— Шепард просто не стоит бегать по кораблю полуголой, — своевременно появляется в проёме Джейкоб, впервые позволяя себе фамильярность, и швыряет в её сторону чёрную олимпийку. — Держи, оденься. Ты оставила это в оружейке, когда собиралась на Омегу.

Озябшие руки Лею не слушаются, Джокер ловко перехватывает олимпийку в полёте и с показушной небрежностью накидывает на её дрожащие плечи:

— Да, кэп, прикройся. А то кое-кто боится увидеть в себя женщину, а в себе мужика.

И хотя Джокер при этом коварно щурится в сторону Джейкоба (а тот скрещивает руки на груди и фыркает слишком поспешно, чтобы посчитать, что это его не задело), сам ненадолго сжимает плечи Леи в неловком полуобъятии. Джейкоб тем временем проходит в противоположный конец стола и принимается докладывать, принципиально глядя в потолок:

— Миранда сказала нам проверить всю «Нормандию» на наличие выживших или не очень.

— Ну как? Нашли? — с мрачным ехидством переспрашивает Джокер.

— Нет. И поэтому она летит сюда ещё более разъярённая, чем вы расстались, Шепард.

— Интересно, чем ты успела её разозлить…

Лея Шепард соскальзывает со стола и, придирчиво снимая с олимпийки собственные тёмно-рыжие волосы, как бы между прочим отвечает:

— Просто я очень торопилась… Сюда. Может быть, даже несколько безрассудно.

— Угу, — тяжело вздыхает Джейкоб, которому, видимо, пришлось отдуваться перед Мирандой вместо Шепард. — Она сказала, что если бы здесь кто-нибудь из Коллекционеров остался, то тебя бы уже не было. А она не для этого так долго тебя восстанавливала.

Джокер переводит взгляд с Джейкоба на Лею, мотает головой и, в одно мгновение помрачнев, прячет глаза под козырьком кепки. А Лея Шепард неуютно прячет озябшие руки в просторные карманы и наваливается спиной на стену.

Она впервые за этот год точно знает, что делать дальше.

Лея Шепард не оставит свой экипаж на расправу Коллекционерам, а Джокера — бездне вины.

2185 год, «Нормандия»

Прислонившись плечом к стене, Лея Шепард из рубки пилота наблюдает, как друг за другом в стыковочном отсеке «Нормандии» пропадают члены команды, подобранной Призраком. На Цитадель спешит сойти каждый. Даже Тейн, предпочитающий созерцать в одиночестве, торопится повидаться с сыном до суда; даже Самара, предпочитающая затворничество и медитацию, вполголоса уведомляет Шепард о важной встрече. Только Тали остаётся заниматься обновлением щитов «Нормандии» в инженерном отсеке, в лаборатории продолжает что-то химичить с бронёй, мурлыча себе под нос комическую песенку, Мордин Солус, да Гарруса от калибровки за гребни не оттащишь.

Когда ворота шлюза герметично смыкаются и блокировка успокаивающе подмигивает красным, Лея Шепард позволяет себе облегчённо выдохнуть, затылком утыкаясь в косяк, а Джокер с едким смешком разворачивается на кресле.

— Целая команда профессиональных убийц, капитан… — Джокер шумно, с наслаждением вздыхает и продолжает с едким смешком: — Ты их всех в одном магазине скупаешь, что ли? Может, тебе лучше начать коллекционировать значки или что-нибудь ещё, более… Безопасное?

У Джеффа Моро язык без костей.

Лея Шепард понимает это немедленно; сам Джокер — секундой позже, когда Лея Шепард, вспышкой (в самом прямом смысле, потому что приборную панель неподалёку от неё коротит и СУЗИ начинает гудеть о неполадках), проносится через БИЦ к лифту, от греха подальше. За спиной гремит кресло первого пилота, с которого Джокер впопыхах, очевидно, не может встать, но Лея даже не оборачивается. Лишь стискивает зубы.

Когда двери капитанской каюты беззвучно смыкаются за спиной, Лея Шепард кидается к рабочему столу и обеими ладонями бьёт в столешницу. Под кожей клокочет тёмная энерегия, металл искрится, опасно дрожат голо-экраны терминалов, а корабль Серого Посредника прямо-таки норовит взлететь. Лея сильнее сжимает челюсти, опускает голову и выдыхает, приказывая биотике успокоиться.

Она сама не своя после «Лазаря», и процессы, всегда протекавшие как будто бы в фоне, сейчас отчётливо ощущаются: и покалывание в районе затылка, и холодок, скользящий по нервным окончаниям спинного мозга, и жгучие импульсы-вспышки на отростках нервов… Сокращение мышц кажется болезненней обычного: энергия, почти проступившая сквозь кожу, вливается обратно неохотно. От этого слегка кружится голова. Лея Шепард сердито хлопает по столу ещё раз и вынимает из-под столешницы М-6.

Руки двигаются бездумно, на автомате, даром что пистолет новый. С тихим пощёлкиванием отходят друг от друга детали, под пальцами нагревается холодный бездушный металл, и Лея начинает понимать, что Гаррус находит в калибровке.

Умиротворение.

Разложив на столе детали «Палача», Лея Шепард тяжело падает на край стула и взъерошивает волосы. На пол со звоном градом сыплются шпильки из низкого пучка.

Звяк. Звяк. Звяк.

Как опустошённые термозаряды. И почти в такт минимал-техно, на грани слышимости вибрирующему в стереосистеме.

Лея закрывает глаза и, глубже зарываясь пальцами в густые посечённые волосы, стискивает голову до туповатой боли.

У неё давно не было таких вспышек.

Никогда, с того момента, как ей поставили первый имплант.

Лея Шепард всегда контролировала себя. Даже когда упрямо шла на N7 и над ней потешались однокурсники. Даже когда Рекс наставлял на неё заряженный ствол. Даже когда тень Кайдена ночами являлась в кошмарных полуснах. Даже когда Совет лицемерно заявлял, что её помощь была неоценима, блокируя «Нормандию». Даже когда Грюнт размахивал пушкой перед её лицом на её корабле. Даже когда Эшли в лицо кричала обвинения в предательстве. Даже когда Призрак отправил их в ловушку. Она ничего не сделала, хотя ей было намного больнее, намного сильнее хотелось кричать и швыряться сгустками энергии, потому что контролировала себя.

А сегодня, на колкость Джокера — такой пустяк, обычно скрашивающий будни, — едва ли не взорвалась. Как сумасшедшая.

Лея растирает ладонями лицо и, вплотную придвинувшись к столу, принимается собирать «Палач» обратно. Так же бездумно, практически не глядя, доверяя лишь движениям рук и размеренным щелчкам в местах, где деталь стыкуется с деталью.

Кончиками пальцев Лея скользит по царапинам на корпусе «Палача» и криво усмехается.

Джокер потешается — ему смешно. Им всем — или смешно, или спокойно, или счастливо, или вольготно здесь, на просторной «Нормандии» под мрачным крылом «Цербера». А у Шепард по всем укромным уголкам и просторным каютам «Нормандии» оружия припрятано немерено, потому что с такой командой не угадать, когда в очередной раз тебе в лицо ткнут дуло штурмовой винтовки, швырнут в тебя биотическим шаром, решат из мести поджечь каюту или вовсе попытаются убрать, не имея в виду ничего личного.

Лея Шепард уже не знает — осторожность это, предусмотрительность или паранойя.

Просто когда она проверяет чистоту «Нормандии», старается держаться неподалеку от старой винтовки Заида (уж один-то выстрел она выдержит). Просто, проходя мимо Джек, прячет руки за спиной, чтобы успеть выставить барьер на всех, кто находится поблизости. Просто в левом грузовом просит установить пуленепробиваемые стёкла и старается держаться тайников. Просто каждый раз в отсутствие Тейна просит Джейкоба и Гарруса проверить, чтобы в системе жизнеобеспечения хранились только списанные или декоративные винтовки.

Просто…

Лея Шепард готова в любой момент бить и спасаться. Пускай даже все они говорят, что на её стороне.

Двери каюты открываются сами почти беззвучно (видимо, забыла поставить блокировку), и термозаряд легко входит в магазин. Лея круто разворачивается на кресле, на ходу передёргивая затвор, но замирает, так и не успев поднять руку.

Джокеру, однако, упорства не занимать. Он стоит на пороге капитанской каюты, предплечьем навалившись на стенку, и с мгновение шокировано таращится на «Палач» в руке Леи, прежде чем выдать с нервной, но дерзкой усмешкой:

— Развлекаетесь, капитан?

— А, нет, — Лея приподнимает уголки губ в искусственной улыбке и возвращает Джокеру колкость: — Просто проверяю готовность поддержать свою коллекцию в порядке, на всякий случай.

Пистолет прячется под столешницу, и Лея Шепард поднимается с кресла, одним взглядом уступая его Джокеру. Но он остаётся стоять почти ровно, как положено провинившемуся офицеру перед старшим по званию.

— Кажется, я что-то не то там ляпнул, Ш… Капитан. Извините.

Поправив козырёк кепки, Джокер бросает на Лею Шепард короткий взгляд из-под бровей. От подчёркнуто официального обращения не по себе даже больше, чем от неудачной шутки. Лея легко подталкивает терминалы друг к другу, освобождая себе место на краю стола, и ещё раз кивает Джокеру на кресло.

— Не бери в голову, — отмахнувшись, Лея поудобнее устраивается на столешнице. — Нервы ни к чёрту. Надеюсь, там всё в порядке?

— Да, — расслабленно отмахивается Джокер и, пожав плечами, осторожно, немного неуклюже усаживается в Леино кресло. — Там просто небольшой перегруз системы. Но она уже всё починила. СУЗИ.

— Я не хотела, — качает головой Лея и, покусав губу, уныло выдыхает: — Моя вина, что не сдержалась. Больше не повторится.

— То есть выволочки не будет? — переспрашивает заговорщицким тоном Джокер.

— Не сегодня, — усмехается Лея, складывая руки под грудью. — Ты был прав. На нашей «Нормандии» целая команда опасных наёмных убийц, террористов, преступников. И меня это правда злит. Злит, что я не могу послать Призрака на три известные буквы и пойти собирать свою команду… Потому что…

Лея Шепард не договаривает — потирает шею и отворачивается.

У Леи Шепард тонна причин, по которым она не может собрать свою команду, но веская и весомая всего одна: «Цербер». Желтый ромб на чёрном фоне — клеймо террористов, убийц, учёных-садистов, тайно выполняющих бесчеловечные заказы на благо человечества; веское основание для Эшли Уильямс назвать Шепард в лицо предательницей и преступницей… И проект, возвративший к жизни её, Лею Шепард, и всех тех, кто скорбел по ней.

— Шепард? — хмурится Джокер не столько сочувственно, как Лиара, сколько в недоумении.

Лея Шепард растерянно выдыхает, неуютно передёргивая плечами, и взгляд скользит по армейским жетонам, такие же искорёженным, холодно поблескивающим в холодном свете прикроватной лампы, как те, что она собрала на Алкере. Лея жмурится и мотает головой:

— Я ведь офицер Альянса, Джефф. А вынуждена работать с Цербером. Я, может, и… — Лея проглатывает это невесомое слово, леденящее душу и ей, и всем, кто попрощался с ней два с лишним года назад. — Но не забыла, что они сделали.

— Я тоже. Они спасли нас с тобой, когда Альянс плевать хотел. Тебя вернули из космоса, меня — в космос.

— Дело не в этом. Не в должности, которую я занимала, не в Альянсе… Я ведь выросла в семье офицеров Альянса, — Лея мечтательно улыбается, по-ребячески мотая ногами в воздухе, — честность, благородство, покорение новых планет, армейское братство, верность… А я…

Лея Шепард мысленно прикусывает себе язык — наяву царапает короткими ногтями столешницу в раздумьях. Она совершенно трезва, но на душе тошно и приоткрыть Джокеру душу хочется так, как будто бы она выпила подряд стопок пять иласы. А он благоговейно молчит — всё-таки тонко чувствует момент, когда действительно стоит обойтись без острот и вопросов — и внимательно, совершенно серьёзно смотрит.

И Лея Шепард сдаётся этому открытому взгляду живых ярко-зелёных глаз:

— Я никому не могу на этой «Нормандии» верить. Все, кого я знала — изменились. Остальные, согласись, мало похожи на солдат и офицеров Альянса. Как таким доверять?

Джокер обмирает на мгновение, морщится, как будто в мыслях перебирает весь экипаж церберовской «Нормандии» в попытках найти достойного кандидата, досадливо кривится, но, мотнув головой, всё-таки с грохотом придвигается к столу вплотную:

— Я тебя понимаю, капитан. Приструнить кучку преступников, чтобы спасти Галактику, задача непростая. Но ты справляешься, правда. Сама посуди: Джек ещё не разнесла ядро «Нормандии» и даже не закрасила логотип «Цербера» кое-чем менее приличным. Грюнт периодически висит на видеосвязи с Рексом, и кроме того разбитого стекла, убытков нет. А Касуми пока не продала ни одну запчасть с «Нормандии» на чёрном рынке. — Джокер шумно выдыхает и аккуратно ударяет Шепард кулаком в предплечье. — Кроме того… Я с тобой, капитан. Что бы ни случилось. Веришь мне?

Последний вопрос Джокер не задаёт — выдыхает полушёпотом, опасаясь не то самого вопроса, не то ответа на него. А Лея Шепард и не отвечает: она с тонкой, мягкой, живой улыбкой накрывает его плечо ладонью и коротко вздрагивает, когда ладонь Джокера ложится сверху.

Лея Шепард руку не отдёргивает, Джокер тоже не убирает.

Лея смотрит в его глаза, не в силах перестать улыбаться, и умоляет себя запомнить этот миг: тёплая мягкая ладонь, накрывающая её мозолистые обветренные пальцы полностью, и необъяснимое тепло, бьющееся под сердцем. И вспоминать его каждый раз, когда среди ночи её тянет проверить пистолет под кроватью.

Потому что если не доверять совсем никому, кроме «Палача» в укромных местах, совершенно точно можно свихнуться, затеряться в таких чёрных дырах, что никакой Серый Посредник не сможет отыскать, никакая Миранда ни с каким «Лазарем» не вытащат.

2183 год, система Хок — «Нормандия»

Лея Шепард не может спать. Даже глаза на минутку сомкнуть не может без того, чтобы увидеть райские пейзажи Вермайра, пожираемые ржавыми волнами ядерного гриба. И фигуру лейтенанта Аленко. Кайдена. Он стоит в самом центре взрыва, молча смотрит на неё самыми честными добрыми глазами, полными восхищения и заботы, улыбается краем губ, как бы убеждая: всё будет сделано, мэм, в лучшем виде.

Незаметно — на фоне лопающихся, как мыльные пузыри, гетов и агонии тропических деревьев — его глаза стекленеют, из уголка губ по подбородку прокладывает тёмную кривую дорожку кровь, румянец смущения трупными пятнами разъедает бледное лицо, и улыбка застывает посмертной маской, которой у Кайдена и не было. А Лея Шепард подскакивает на кровати с сердцем, больно бьющимся в ушибленные ребра, и захлебывается воздухом.

Старая футболка неприятно липнет к влажной спине, кружится голова и немного подташнивает — контузия, полученная на Вермайре, требует покоя и постельного режима, но Лею от одной мысли о сне выворачивает наизнанку уже третьи корабельные сутки.

Лея решительно сползает с кровати, наспех натягивает спортивные штаны и, кутаясь в большую олимпийку, в которой приходилось гоняться за нормативами N7, выскальзывает из капитанской каюты.

Лея Шепард планирует на цыпочках прокрасться мимо столовой в медотсек и, стоически выдержав укоризенно-обеспокоенный взгляд доктора Чаквас, взять там снотворное, чтобы наконец поспать. По жилой палубе разносятся взрывы смеха — людского гогота и саларианского подергивающегося хехеканья — после трех суток тишины такие громкие, такие живые… Кажется, культурный обмен между саларианскими солдатами и служаками Альянса происходит эффективно, и Лее не хочется этому мешать.

Лея Шепард кривит губы в усмешке, отчего-то горчащей на языке, решительно меняя маршрут. Вдоль стены она поднимается по лестнице на капитанский мостик, дежурные приветствуют её короткими кивками. Проекция Галактики мерцает пыльными точками звёзд и жемчужинками планет. «Нормандия» мигает неподалёку от Вермайра, и Лея Шепард содрогается: надо убираться из этой системы как можно скорее.

Взъерошив тяжёлые мятые волосы, Лея потягивается и душит зевок прямо перед беззвучно разъезжающимися дверьми в кабину пилота.

— Шепард?

Джокер, очевидно, выхватил среди звёзд на темном стекле её силуэт; Лея, не ожидавшая его здесь увидеть сейчас, пока «Нормандия» просто болтается в безвоздушном пространстве, подпрыгивает на месте.

— Джокер?

— Чудно! Вот и познакомились! — привычно зубоскалит Джокер без особого задора. — Что-то случилось, капитан? Новые вводные?

— Нет. Я просто…

Лея Шепард растерянно оглядывается, но решает остаться: в конце концов, зачем-то же она сюда пришла. Поэтому, пряча руки подмышки, садится в холодное потертое кресло второго пилота. Кресло Кайдена Аленко. И бездумно пялится в черноту бесконечного космоса, пока Джокер торопливо сворачивает лишние панели и окна.

Обычно Лее не составляет труда различить звёзды и сплетения созвездий, всё детство сопровождавшие её в иллюминаторах кают, но сейчас она смотрит мимо них — видит лишь пустоту, от которой по коже расползаются холодные мурашки.

— Капитан? Всё… В порядке?

Слишком мягко. Слишком обстоятельно. Слишком тихо, на грани беззвучия. Лея Шепард впервые слышит, чтобы Джокер, без стыда и совести по общей связи осыпающий остротами вулканы Терума и холодность Новерии, мерзость Торианина и вечное недовольство Совета, говорил так предельно аккуратно. Говорил не в пустоту, как бы размышляя, а обращался к ней. И от этого Лея на миг теряется. А Джокер уже и сам находит ответ. Прикусив изнутри уголок губы, он глухо посмеивается:

— Я имел в виду… Простите, капитан. Дурацкий вопрос. Ни хрена же не в порядке.

«В яблочко…» — думает Лея, но сил ответить не находит: едва-едва кивает, потирая переносицу.

— Как вы… Держитесь?

Он произносит это медленно, с возрастающей на каждом слове интонацией, так что непонятно, интересует его состояние Шепард или её способ не сойти с ума от серной кислотой разъедающего душу сожаления.

Способа, к сожалению, у неё нет.

Поэтому Лея Шепард неопределённо ведёт плечом и, обняв себя за плечи, задушенно хрипит:

— Не знаю… Как-то.

— А Аленко-то прав. Был. Невероятная… — вполголоса бормочет Джокер, отворачиваясь к панели управления.

И хотя он скорее притворяется, что не хочет быть услышанным, а сам косится на неё, скрытый тенью козырька кепки, Лея переспрашивает:

— Что? Лейтенант, — Шепард качает головой и торопливо поправляется. — Кайден… Он говорил обо мне с вами?

— Не то чтобы. Да я и не слушал, — Джокер даже снимает кепку и усиленно чешет затылок, видимо, пытаясь придумать ответ, а потом выдыхает то, в общем-то, что Лея и ожидала услышать: — Он восхищался вами, капитан. Да вы и сами прекрасно знаете. Все знают.

— А я его убила.

Лея Шепард впервые произносит это вслух. Психотерапевты, работавшие с ней после Акузы, обещали, что после озвучивания навязчивой болезненной для психики мысли должно стать легче, пускай и ненамного (остальное исправят лекарства). Однако Лею Шепард перетряхивает, к горлу поступает едкий ком непроронённых слёз, и она обнимает себя за плечи.

— Его убили не вы, а Сарен…

Джокер произносит эту (её!) фразу неуверенным полухрипом и дёргает уголком губ в подобии ободряющей усмешки.

— Боюсь, со мной это не сработает, Джокер, — качает головой Лея; уголки губ сами устало приподнимаются в ответ.

— Жаль.

Джокер откидывается на спинку кресла и разворачивается всем корпусом к Шепард. В его зелёных глазах Лее на мгновение чудятся райские пейзажи Вермайра, и она, словно заворожённая, не в силах отвести взгляд впивается короткими ногтями в плечи. Боль тупая, но достаточная, чтобы не позволить ей провалиться в Вермайр! Не сейчас!

— Капитан. Я знаю: вам пришлось нелегко. Сделать такой выбор… Между Кайденом и Уильямс. Это, наверное… — голос Джокера срывается на сип, и он на секунду сжимает переносицу, собираясь с мыслями. — Простите, капитан. Не знаю, смог бы ли я.

— Это не выбор, — шепчет Лея Шепард, шумно и глубоко втягивая носом воздух. — Если бы я могла выбирать, Кайден вернулся бы. Тоже. Я только надеюсь, мне не придётся пройти через это. Снова.

— Нет! Я не в том смысле… Я не виню вас, капитан! Просто… Ситуация и вправду херовая. Это нелегко. Я даже представить не могу, каково вам.

Джокер болезненно морщится, утыкается затылком в подголовник и, надвинув козырёк кепки почти на кончик носа, сжимает кулаки едва ли не до хруста. Кажется, ещё немного — переломает все пальцы.

— Джокер… Такого больше не повторится. Я не допущу.

И хотя Лея Шепард полушёпотом пытается окликнуть Джокера, это обещание в первую очередь — для неё. Он как будто тоже понимает это и тщетно пытается полушутливо отворчаться:

— Знаю-знаю. Возьми себя в руки. Я это и пытаюсь сделать.

Джокер разжимает кулаки с откровенно нервным смешком. Красные пальцы подрагивают, и Лея Шепард рывком перевешивается через подлокотник, чтобы коснуться их. У Джокера сухая горячая кожа, а торопливый неровный пульс бьётся прямо в ладони. И Лее вдруг хочется накрыть его руку своей, бережно сжать эти умелые пальцы и не отпускать, пока не придёт время заставлять «Нормандию» плясать, пока не придёт время заставлять Сарена расплачиваться.

Пока не придёт время ей уходить, Джокеру — оставаться.

— Джокер, — выдыхает Лея, пылко хватая его за запястье. — Ты мне нужен.

Джокер крупно вздрагивает, в кончики пальцев вбивается не пульсация сердца — очередь штурмовой винтовки. Жар оплеухами впечатывается в щёки, кровью ударяет в виски, раскаленными иглами ввинчивается под ногти. Немыслимо. Слишком мягко, слишком нежно — не по уставу.

Лея отдергивает руку и вжимается в спинку кресла Кайдена, желая с ним слиться. А Джокер приподнимает двумя пальцами козырёк кепки и уже с привычной уверенностью усмехается в ответ:

— Так точно, капитан. Не переживайте, я буду рядом, чтобы надрать зад этому ублюдку Сарену. И спасти ваш, в случае чего.

Лея Шепард смеётся. Коротко, неровно и, наверное, не столько от радости, сколько от жара и холода, вперемежку бьющихся под кожей, от дрожи, сковывающей тело. Однако — смеётся.

— Думаю, если мы говорим о столь высоких категориях, то можем оставить формальности. — Сквозь смех отвечает она, но тут же прикусывает губу и сдержанно добавляет: — Наедине.

Джокер скептически приподнимает бровь, будто бы за эти месяцы ни разу не нарушал субординации и безо всякого разрешения капитана, а потом заявляет возмутительно авторитетно, придвигаясь к панели управления «Нормандией»:

— Тогда… Тебе бы поспать, Шепард. Выглядишь… Ужасно. А я пока вытащу нас отсюда.

— Очень мило, — фыркает Лея Шепард, но не признать его правоту не может хотя бы потому что сама последний раз смотрелась в мутное зеркало своей душевой заплывшими от беззвучных слёз глазами. — Сейчас. Только немного посмотрю, как работает самый лучший пилот человечества.

— Смотри! Ты убедишься, что со мной тебе повезло!

Джокер самодовольно усмехается и, опустив козырёк кепки, одно за другим подвешивает в воздухе окна состояния «Нормандии». Лея Шепард удобнее вытягивается в кресле второго пилота и кутается в потёртую олимпийку N7.

Лее Шепард не нужно убеждаться, что с Джокером ей невероятно повезло.

Лея Шепард прекрасно знает, что Джокер неповторим.

«Как и каждый из команды, — напоминает она себе. — Как и каждый…»

2185, Ванкувер

Берцы рвано всхлипывают в лужах. Ванкувер утопает в ледяном дожде, и Лея прячет руки подмышки.

Спустя месяц заключения и месяц приёма биотических блокаторов, от которых мутит сознание и желудок, ей наконец разрешили прогулки — и Лея Шепард до сих пор не может этому поверить и пользуется каждой возможностью, как впервые. Лейтенант Вега уныло плетётся след в след и тяжело сопит, но отказать ей не имеет права: распоряжение сверху.

Они ежедневно совершают круг почёта вокруг штаб-квартиры Альянса: трава льнёт к серой земле, расплывающейся в грязь, неравномерно шумят капли по лепесткам редких деревьев, рассаженных в круг почётными офицерами, из затонированных стёкол за их движением следят сотни пар глаз. Солдаты, офицеры, генералы — Лея холодком вдоль позвоночника ощущает эти взгляды, но головы поднять не смеет.

Она идёт, сложив руки за спиной и глядя под ноги, на чёрный асфальт, растворяющийся в бесконечном потоке воды, потому что не знает, как себя вести. Она не офицер больше (или ещё?), не капитан (какой капитан без корабля?), не заключённый, но и не свободная.

Лея Шепард понятия не имеет, кто она. И что будет дальше.

Но по крайней мере, она знает, что нужно сделать сегодня.

Хотя она, конечно же, опоздала…

Лея поворачивает налево. Джеймс Вега притормаживает, но ладонь на рукоять пистолета не кладёт — хотя так сделал бы любой из лейтенантов, что сейчас наблюдают за ними в окно. Лея замирает. Перед нею — аллея из маленьких ёлочек, насаженных тесно-тесно, как койки в каютах. И дальше — поворот.

Она бывала здесь лишь однажды, в юности: сразу после Мендуара, едва оправился отец, поехали навестить его боевых товарищей, — однако дорогу почему-то до сих пор помнит.

— Шепард, мы отклонились от прогулочного маршрута.

— Знаю, лейтенант, — Лея туго сглатывает ком, царапающийся в горле. — Думаю, вас за это не накажут.

— Вы думаете… — странно хмыкает Вега, но нагоняет её в пару шагов.

Чем больше Лея наблюдает за ним, тем сильнее убеждается в мысли, что это Андерсон привёл этого лейтенанта в её караул. Он относится к ней слишком по-другому: не как к террористке, экстремистке и прочим -исткам, вписанным в её личное дело в качестве обвинения. В его голосе, жестах, поведении проскальзывает странная смесь страха, трепета и восторга. Все вокруг закрывают на это глаза, а Лея Шепард обессиленно поскрипывает зубами.

Она не достойна.

Не теперь. Не после всего…

— Лейтенант, — Лея оборачивается и смотрит на него прямо, покусывая опухшие и почти бесчувственные губы. — Мне нужно. Туда.

Лея больше ничего не говорит, но карие глаза Веги понятливо темнеют. Он знает.

Лее кажется, все вокруг знали, кроме неё. И она даже не удосужилась проверить; и даже мама промолчала. Впрочем, наверное, и к лучшему, что мама рассказала ей обо всём только вчера. Иначе, быть может, «Нормандия» вернулась бы из-за Омеги с двумя цинковыми гробами. В одном было бы тело Мордина. А в другом — её.

Берцы расплёскивают в разные стороны брызги. Кап-кап. Хлюп-хлюп.

Лея сто лет не видела дождя. Фигурально, конечно: буквально — целую (новую!) жизнь. В колониях при моделировании погоды почему-то отдают предпочтение солнцу; иногда — лёгкому ветерку, щекотно играющемуся с искусственно пророщенными травами. А на Цитадели иногда, если выпадает время землянам моделировать погоду в Рождество, идёт снег. Щекотный, пушистый, и, конечно же, не холодный. Искусственный.

Поддельный.

Как и всё, как все на Цитадели.

В дымящихся руинах Цитадели, когда механизмы ещё коротило, а солдаты Альянса доставали из-под завалов ещё тёплые, но уже неживые тела сослуживцев, Доннел Удина в тёмном повороте лабиринтов Цитадели недовольно жевал тонкие губы и обещал, что Шепард пожалеет однажды о том, что взяла на себя право приказать Альянсу защищать «Путь предназначения», спасавший Совет. Он говорил, что ей придётся едва ли не на коленях просить прощения у всех, кто пал, защищая инопланетных советников. Лея сверлила его взглядом исподлобья, обнимая себя за плечи: извиняться она не собиралась.

Лея поворачивает ещё раз направо и оказывается в тупике.

Голографическая стела — символ Альянса — пронзает верхушкой свинцово-тяжёлое небо. Бесчисленное количество имён, фамилий, дат сменяется каждую миллисекунду, превращается в бесконечный поток, похожий на проливной дождь.

Война Первого Контакта, Скиллианский блиц, Акуза, битва за Цитадель — каждое кровопролитное сражение отпечатывается в памяти штаб-квартиры Альянса голубоватыми форменными буквами, портретом из личного дела и чертой между двух дат сотен, тысяч погибших солдат.

Лея слышала, что была идея сделать её из гранита, по старым традициям, но от неё отказались.

Неудивительно: ни одного камня на Земле не хватило бы, чтобы запечатлеть погибших в космических битвах.

Лея Шепард делает шаг, а Джеймс Вега — нет.

— Я подожду вас здесь, коммандер, — вытягивается по уставу он, когда Лея оглядывается через плечо.

«Больше не коммандер…» — хочет в очередной раз напомнить Лея, но лишь обессиленно мотает головой.

Ноги тяжело чеканят офицерские шаги. Лея не моргая глядит на мемориал, пока имена сливаются в единое полотно, растворяясь в воздухе, а потом отдаёт честь, как отсекает воздух вокруг себя.

Пропадает шум, пропадает потрескивание, попискивание голографических табличек, и даже дождь как будто бы колошматит мимо.

Лее остаётся два шага до панели управления — и они самые тяжёлые. Тяжелее, чем шаги до капитанского мостика после истязаний доктора Кенсон. Тяжелее, чем шаги навстречу Джеффу за пару часов до конца. Тяжелее, чем шаги в зале суда.

Пальцы дрожат, пролистывая битвы. Но наконец находят её. Битву за Цитадель.

У Леи дрожат ресницы, когда имена перестают стремительно сменяться и перед глазами застывают таблички. Лица, которые никогда больше не посмотрят на своих родных, улыбаются, двигаются на фотографиях.

Фотографии живые. Они — нет.

Лея Шепард не ищет того, кто ей нужен.

Он находит её сам.

Он смотрит на неё, как всегда, с тёплым прищуром, отфыркивается от кого-то и, рассмеявшись, складывает руки под грудью. На предплечье виднеются волны шрама от батарианского огнемёта.

Лея Шепард знает, он бы не винил её. Он бы не требовал извинений, как того прочил Доннел Удина, он бы поднял её с колен, если бы она упала, он бы погладил её по щеке, если бы она опустила голову, он бы вытер слёзы, если бы она заплакала.

Он бы запретил ей идти против данного в прошлой жизни слова.

Но его больше нет.

Ладонь касается бесплотной таблички, и от неё в кости вплетается замогильный холод.

— Прости, — шепчет Лея.

Голос срывается. Голографические буквы дрожат и расплываются каплями дождя, тают на бледных мозолистых пальцах.

Систем Альянса майор

Адам Алан Шепард

22.07.2128-17.07.2183

Отчаянные всхлипы захлёбываются в отдалённом грохоте грома, разрываются визгом спешащих куда-то аэрокаров живых…

Лея прикрывает ладонью глаза, опускает голову и плачет.

2179, станция на орбите Земли

Тихонько пиликает входная дверь, и Лея, задремавшая в бесформенном кресле-мешке под тонкозвучные мотивы индиктроники, дёргается. Вытягивает ноги, стряхивая морозное оцепенение, накрывшее её вдруг (и уже привычно), и прислушивается. Сквозь рок-балладу о невозвращении из пустоты до неё долетают обрывки родительских разговоров. С кем-то. Но слушать теперь их уже не так интересно, как в детстве: они всё об одном.

— Она не разговаривает!

Когда мама с отчаянной яростью озвучивает это уже в который (сотый? тысячный? — Лея сбилась со счёту ещё во время пребывания в реабилитационном центре на территории бывшей Швейцарии) раз, Лея закатывает глаза, легонько стукаясь макушкой о металлическую стенку, чуть более плотную, чем тонкие, как из жести, перегородки в клинике. 

— Она не разговаривает с нами, а не совсем не говорит, Ханна. Это немного разные вещи. Кроме того, доброго утра, как минимум, она нам желает.

— Ты повторяешься. Придумай что-нибудь поудачней.

Не нужно выходить в кухню, чтобы видеть, как мама, маленькая, худенькая, выворачивается из-под жёсткой отцовской руки и, обняв себя за локти, пристраивается у кофеварки. А отец, растерянно сжав в кулаке воздух, с мягкой улыбкой делает шаг навстречу:

— Я тебя люблю…

В голосе отца столько же горечи, сколько терпения. В квартире на мгновение воцаряется умиротворяющая тишина. Она совпадает с дрожащим позвякиванием электроксилофона, и мигрень, уже будто забившая уши ватой, ударяет в виски. Лея кривится и утомлённо массирует их прохладными пальцами. Головная боль не проходит вот уже полтора месяца. 

А ведь её убеждали, что импланты нового поколения, L3, не имеют побочек.

И точно не закоротят.

— Она не совсем не разговаривает, Дэвид. Просто отмалчивается, когда мы её спрашиваем о планах.

Это отец объясняет уже гостю, но его хрипловатый густой голос, как всегда спокойный, глохнет в грохоте кофеварки. Едва различимый ванильно-молочный аромат соевого кофе соблазнительно щекочет обоняние.

Её даже не пытаются позвать: знают — не выйдет. Потому что чтобы выйти, нужно собраться с силами, духом и совестью, улыбнуться и сказать, что будет дальше: завтра, послезавтра, потом… 

Но Лея всё ещё существует в плотном коконе беззвучия и капельниц палаты с видом на горы, где не было никакого завтра — только сегодня. Каждый день — одинаковое: бегство от зубастого червя. Так обзывал их сеансы Николас Шнейдер, когда Леиному голосу, плачу, стону, удалось наконец пробиться сквозь немоту. 

Лея тускло усмехается и думает, что от зубастого червя не убежать, если он устроил себе уютное гнёздышко среди множества песчинок мыслей и даже не знает, что от него кто-то бежит.

— Поговори, может, ты с ней? — выдыхает отец, когда кофеварка выстреливает щелчком.

— Я?

— Да, ты! — вдруг оживляется мать и даже, кажется, начинает хлопать дверцами шкафчиков в поисках чего-нибудь повкусней. — Мы родители. А ты… Друг. К тому же, наша вина, мы не всегда были рядом, пока она росла. А теперь наше присутствие её тяготит.

Мама зрит в корень — и от этого становится жарко до пятен на коже. Родители и вправду теперь никогда не выходят на дежурство вместе — только по очереди. Как будто боятся, что Лея станет слоняться по пустой квартире, постукивая в тонкие переборки, что ночами станет заваривать крепкий отцовский чай и, кутаясь в одеяло, воробушком восседать на барном стуле и глядеть в окно на человейник очередной станции. Такой же, как все остальные.

Боятся, что Лея останется в квартире одна. 

А она ведь, на секундочку, лейтенант первого ранга, офицер Альянса…

Была им.

В полуприкрытую дверь стучат едва слышно, тихо ровно настолько, чтобы привлечь внимание Леи, но не потревожить мигрень.

— Разрешите, лейтенант первого ранга Шепард?

Теперь-то Лея узнаёт этот бодрый гулкий голос без труда и, едва ли не подпрыгнув на месте до лёгкого головокружения, поднимается открыть. Пульт искать нет ни желания, ни времени, ни смысла (всё равно потеряется, и ей придётся вставать до двери и обратно). Когда дверь пиликает от лёгкого касания и отъезжает вправо, Лея пятится к кровати, пропуская Дэвида Андерсона в комнату.  

— Андерсон!

На расстёгнутом не по уставу воротнике синей форменной рубашки золотисто поблескивает широкая полоса, и Лея впервые за долгое время улыбается без усилий. Андерсон приподнимает уголки в ответ, чуть склонив голову, и лучики морщинок разбегаются в разные стороны от уголков его глаз — теперь все улыбаются, когда Лея зовёт их по имени — и с плохо скрываемой неловкостью потирает обритые почти под ноль тёмные волосы. 

— Проходи.

Кивком головы Лея приглашает его или бухнуться в кресло-мешок, или присесть на кресло за рабочим столом, заранее предполагая, что он выберет. Угадывает. И пока Андерсон поудобнее разваливается в кресле-мешке, вытягивая ноги, Лея усаживается на кровать в позу лотоса и украдкой разглядывает его. 

На самом деле, Дэвид Андерсон мало изменился с тех пор, как навещал её во время реабилитации, но выглядит совсем по-другому. Не то свет, не то стены дома, не то торжественно поблескивающие золотые петлички, ещё не покоцанные службой, не то взгляд, спокойный, без преувеличенной тревоги и сожаления, каким на неё смотрят многие — но Дэвид кажется роднее. 

Роднее всех родных, как бы кощунственно это ни звучало, сейчас в мучительном ожидании потягивающих тревожно чашку за чашкой на маленькой кухне.

От этой мысли становится не по себе, и Лея опускает голову, рассеянно пощёлкивая чехлом от наушников. 

Андерсон с поскрипыванием усаживается в кресло поглубже и постукивает кончиками пальцев по полу. Ему в руку попадается наушник, маленькая чёрная раковинка, и он, хмыкнув, подбирает его. Андресон хмурится, вслушиваясь в приглушённые пульсации, прежде чем Лее удаётся отключить музыку на инструметроне. Она вскидывает голову, придушивая в себе испуганный вздох, но Андресон не глядит осуждающе. Просто качает головой и подбрасывает наушник в руке.

— Вас можно поздравить с новым званием, капитан Андерсон? – с дружелюбной усмешкой бросает Лея как бы между прочим, выкручивая фаланги пальцев. 

— Спасибо, — коротким кивком отзывается Андерсон. — Ходят слухи, тебя тоже скоро можно будет поздравлять с повышением.

Лея раздражённо – и уже привычно – фыркает и на едва приподнятые брови Андерсона коротко мотает головой. Несмелый взгляд, брошенный из-под бровей, снова опускается на пальцы. Подушечки теперь гладкие, ногти практически ровные, если не считать давнего изгиба на когда-то отбитом указательном — ни песчинки под кожей, ни зарубцевавшейся царапинки, ни пятна от чистки оружия, ни затёршейся мозоли. 

Ни отпечатка кровавого песка и белого солнца Акузы. 

Ни следа тяжёлой службы — той, за какую положено награждать. 

Лея Шепард наград не заслужила: она это знает. Ни ордена, подобного тому, какой стыдливо прятал в самом тёмном и пыльном углу своего шкафчика Джеймс, ни внеочередного звания, которое ей обещал Стивен Хакетт, едва навещал её после пересадки имплантов, ни программы повышения квалификации, приглашение на которую висело непрочитанным в почтовике вот уже вторую неделю.

Награждают не тех, кто остался в живых благодаря настоящему герою, не тех, из-за кого осиротели почти пятьдесят семей. 

Лея ведь никогда не хотела держать в руках оружие, не училась стрелять из штурмовой винтовки — она должна была защищать. Вот только не справилась даже с этим. Поэтому теперь матери, жёны, сёстры, отцы, мужья, братья и дети всех тех, кто остался на Акузе, проклинают её. 

Пускай Лея не слышит этих проклятий, она их ощущает, и это травит хуже яда молотильщика. Тот разъедал кожу до самых костей, этот — душу до опустошения.

— Шепард, эй!

Андерсон кидает наушник ей точно в руки, Лея выпадает из оцепенения. 

— Не надо, — сипит она, сжимая руки в кулаки.

— Поздравлять?

— Звания. Звания не надо.

Андерсон с притворным разочарованием поджимает губы и покачивает головой:

— Штаб-лейтенанта тебе в любом случае дадут.

 — За что?

Впервые за долгие месяцы находится смелость и слова, чтобы говорить о новой должности. Пускай и сквозь плотно сжатые, как в попытке сдержать рвущуюся прочь боль, зубы, но Лея всё-таки повторяет то, что так долго копилось внутри:

— За что? За то, что я там всех угробила?

На последнем слове голос предательски срывается в сип. Андерсон тяжело вздыхает, и Лея, испуганно потерев шею, поднимает на него помутнившийся вмиг взгляд. Она почти не моргает: расплакаться сейчас совершенно ни к чему. А Андерсон, вопреки ожиданиям, остаётся спокойным. Он не кидается её утешать, не просит прекратить, не умоляет не думать о себе так, не торопится разубеждать. Сперва он внимательно рассматривает её, а потом запрокидывает голову и тускло усмехается собственному размытому отражению в тёмном металле перегородки. 

— Я тебе так скажу: пока дослужился до капитана, успел понять многое о нашей службе. В том числе и то, что в таких ситуациях не бывает виноватых

— Я там была, Андерсон, — вскидывает голову Лея, проглатывая всхлип. — Я. Там. Была.

— Прости. Хотел выразиться по-другому: если бы ты была виновна, разве тебя бы наградили?

Лея протяжно (и на удивление ровно) вздыхает. Этот вопрос мучает её без малого полгода — и теперь кажется таким же философски-вечным, как «быть или не быть», «кто управляет случайностями» и «бесконечна ли Вселенная».

— Не знаю, — признаётся она, и голос почти не дрожит. — Не… Я уже ничего не знаю, Дэвид. Мне… Говорили, что моей вины нет. Но я там была. Я знаю, что всё… Могло сложиться по-другому. Я могла сделать больше. Кто бы что ни говорил. Я ведь почему-то жива, а другие — нет.

— Ты никогда не найдёшь на этот вопрос ответа.

— Мне это тоже говорили, — угрюмо кивает Лея, — просто… Я не хочу. Не хочу это переживать, не хочу это помнить.

— Я знаю. Знаю так же, что ты не сможешь спрятаться вечно.

— Почему нет? — Лея неловко спускает ноги с кровати и, растерев ладонями лицо, взмахивает руками. — Смогу. Уйду в лабораторию, как изначально и планировала. Буду анализировать, вести расчёты, строить алгоритмы… Не знаю… Исследовать природу молотильщиков!

Андерсон заинтересованно подаётся вперёд, многозначительно поднимая палец:

— Вот именно. Ты не знаешь. Ты уже попробовала эту жизнь, Лея. Ты по-другому не сумеешь.

— Но почему бы не попытаться? 

Лея пожимает плечами, но уверенность тает в воздухе, слабеет, как запах кофе, который нервно допивают родители в кухне. В затылке, там, где этот проклятый имплант нового поколения, назойливо зудит признание правоты Андерсона. В которую Лее не хочется верить.

Но правда в том, что она — биотик. А на них на гражданке всегда будут смотреть с подозрением, всегда будут сторониться.

Правда в том, что она — биотик, единственный выживший в кровавой бане в песках Акузы, где планируют поставить мемориал. Как только там станет безопасно, разумеется.

Правда в том, что она — биотик, импланты которого посчитали закоротившими в момент катастрофы.

И все, с кем она будет работать, начнут задавать вопросы. Не вслух, скорее всего, но хуже — про себя: «Не закоротят ли её импланты в неподходящий момент? И закоротило ли их в самом деле, или она просто опьянела от силы и уничтожила всех?» Даже если им сверху прикажут забыть обо всём и действовать, не забудут, не станут действовать.

Лее Шепард из Альянса уже не выйти.

Лея подтягивает колени к груди, а Андерсон понимающе — как будто прочитал мысли! — посмеивается:

— Думаю, ты и сама понимаешь, почему… С этого не соскочить, думаешь, я не пытался? Не пытался устроить себе нормальную, человеческую жизнь?

— И что вышло?

Лея знает ответ. Мама сотни, а то и тысячи раз рассказывала, что им с отцом повезло встретить друг друга в Альянсе, потому что люди с гражданки и люди с Альянса живут на разных планетах. Зачастую, к сожалению, в прямом смысле этого слова. Лея знает, что Андерсону сочувствие не нужно, уже — нет: прошло слишком много лет с его развода. Поэтому, приподняв брови, посмеивается, когда Андерсон немногословно хлопает по новеньким погонам на плечах.

— Так что вперёд, без-пяти-минут-штаб-лейтенант Шепард! 

Звание рядом с фамилией, как биотика с взрывчатым веществом, не сочетаются — оглушают Лею на мгновение, огненным ливнем окатывают с головы до пят. 

— Надеюсь, тебя не послали они? — с подозрением щурится Лея и ныряет в инструментрон.

Помеченное непрочитанным, на незакрытой корпоративной почте всё ещё висит письмо с тремя восклицательными знаками — его бы посчитать за спам. Но сине-белая эмблема Альянса не позволяет. Лея растягивает письмо на голо-экране и разворачивает к Андерсону. Белые буквы едва заметны в голубоватом свете комнаты.

— Что это? — морщится Андерсон, вчитываясь.

— Приглашение, — коротко фыркает Лея и сворачивает письмо. — На программу. Ты знаешь, какую.

— Понятия не имею…

— Эн-семь.

С протяжным вздохом Андресон откидывается в кресле назад, упираясь затылком в переборку. «Не знал», — понимает Лея. Озябшие пальцы ныряют в карманы спортивных штанов.

— Звучит плохо, — наконец констатирует она, когда молчание начинает затягиваться.

Голос неуверенно сипит.

— Думаю, ты заслужила, — выдыхает наконец Андерсон, но подниматься не торопится.

Лея скептически вскидывает бровь. Она знает об этой программе больше, чем может полагать Дэвид Андерсон: не только потому что после получения письма она облазила все форумы в сети и даркнете и выяснила, что участники программы дают подписку о неразглашении, но и потому что Джеймс Шепард, “Первый”, герой Элизиума, участник Скиллианского блица, мечтал попасть в программу N7 и стать универсальным бойцом, но его первое резюме завернули.

Второе отправить он не успел.

Лея рассерженно растёрла ладонью налившийся тяжестью кончик носа и поморщилась. 

Джеймс Шепард не смог попасть на N7, а её, случайную выжившую на Акузе, приглашают туда.

Это нелепость.

— Всё очень даже логично, — отзывается Андерсон, ёрзая в кресле. Кажется, Лея озвучила свои сомнения вслух. — Суть программы N7 — в выживании.

Внутри Леи в момент обрывается что-то, бьётся на тысячи осколков и звенит-звенит-звенит: звенит сиреной, звенит спасательным сигналом, звенит приборами в клинике, звенит выстрелами на похоронах, звенит обвинениями осиротевших семей. Лея торопится заткнуть уши космическими перезвонами ксилофона. 

— Они издеваются? — голос предательски дрожит и Лея хватает ртом воздух. — Издеваются, да?

— Лея…

Лея не слышит Андерсона — она в полумиге от того, чтобы не зарыдать — но заставляет себя проглотить тугой ком, перекрывший дыхание, и продолжить слушать, подняв голову. По губам Андерсона пробегает несмелая улыбка, которую он торопится спрятать, сдвигая брови к переносице.

— Такое предложение делается однажды в жизни, Лея. Я не буду говорить, что ты пожалеешь, если не воспользуешься шансом — это смешно, да и неправдоподобно. Но я точно знаю, что я не стал бы тем, кем я стал, без N7. 

— Отличным бойцом и надёжным другом? — шмыгнув носом, усмехается Лея.

— И это тоже. 

— Но… Выживать?..

— N7 — это непросто объяснить. Я… Рос в этом. Тогда идея этой программы только-только обкатывалась и, возможно, была не той, что сейчас. Но я могу сказать, что N7…

— Можешь? — ловит его на слове Лея и со смешком заговорщицки подаётся вперёд: — А как же подписка о неразглашении?

— А ты, я смотрю, времени даром не теряла. Значит, что-то тебя зацепило, да?

— Ты хотел рассказать, о чём программа эн-семь.

— О борьбе. 

Лея закатывает глаза, а Дэвид Андерсон раскатисто смеётся, так что его эхо его гогота дрожью прокатывается по переборкам. Где-то на кухне подрываются с места мать с отцом.

— N7 — программа, суть которой одним словом можно описать именно так. Борьба. Преодоление. Мне пришлось изрядно потаскать свой организм и психику, чтобы запомниться Джону Гриссому. Но в конце концов, каждая капля пота себя оправдала.

Лея с деланной брезгливостью морщит нос, и Андерсон снова смеётся, а она — вместе с ним. Отсмеявшись, Лея откашливается, поправляет воротник топа и качает головой:

— И всё-таки с меня хватит… Выживать.

Андерсон? уперевшись руками в колени, поднимается и спокойно пожимает плечами. Как пожелаешь, Шепард, — его вечный ответ, потому что он ей не командир и не родитель. Надёжный друг семьи, который исполняет свои обязанности безукоризненно. Пожалуй, он даже представить себе не может, насколько Лея ему благодарна…

— Андресон! — окликает она его у самой двери, за мгновение до прикосновения к центру управления; он оборачивается, едва приподняв брови. — Спасибо…

— Не за что, Шепард, — Андерсон растерянно приглаживает обритую голову (Лея без труда воображает, как волоски щекочут ладонь) и дёргает уголком губ: — И всё-таки ты подумай, Лея… В конце концов, некоторые говорят, что лучшее средство от сожалений — запах пороха.

Панель управления откликается тонким пиликаньем, дверь с шипением сдвигается в сторону — Лея укоризненно вздыхает:

— Нельзя чинить менталку, пока перебираешь ствол.

— Думаю, половина Альянса с тобой не согласится. 

— А другая?..

— А другая продолжит молча сходить с ума под свист оружия, — Дэвид Андерсон подмигивает ей, придерживая дверь, чтобы не захлопнулась. — На службе не найти нормальных, Лея. Как ни старайся. Война или служба, смерти или рутинный долг так или иначе отпечатываются на человеке. И там, где на гражданке от него могут шарахаться, в Альянсе ему протянут руку. 

— Ты так веришь в Альянс… 

Лея снова усаживается на кровати в позу лотоса, Андерсон обречённо покачивает головой:

— Я верю в то, что быть частью Альянса — иметь возможность хоть что-нибудь изменить. Выздоравливай, Лея.

Стоит двери за Андерсоном плотно закрыться, Лея падает на кровать, раскинув руки и ноги в стороны, и долго смотрит в мутный потолок. Так много она не разговаривала давно, и впервые по телу проносится физическое утомление, как после хорошего кардио. Даже мышцы приятно ломит.

Мама коварно подсылает отца позвать Лею к ужину, и Лея — о чудо! — соглашается. Она с наслаждением по маленьким кусочкам жуёт наспех приготовленную мамой запеканку и смотрит на родителей. Счастливых, спокойных, уверенных друг в друге и в завтрашнем дне родителей. За плечами у каждого — не одна операция, на груди у каждого — не одна медаль. Может быть, Андерсон прав и ей в самом деле место здесь, в Альянсе? 

В конце концов, её воспитали военные; в конце концов, её баюкали корабли…

В конце концов, ей снова и снова снится космос, бескрайний, манящий, неисследованный — голубовато-чёрный космос… И форма в тон ему. 

Лея Шепард подскакивает посреди ночи на кровати, сон слетает в сторону. Неоновые угловатые цифры инструментрона сообщают, что сейчас два часа ночи по местному времени. Что ж — пожимает плечами Лея, вводя код-пароль, — самое время дать ответ Альянсу.

Над формулировками Лея не думает долго: в Альянсе ценят действия, не слова.

Просто коротко пишет: «Согласна, какие документы предоставить?»

Письмо улетает, а Лея падает обратно на кровать и удовлетворённо прикрывает глаза.

Может быть, Андерсон прав и она пожалеет о своём решении, а может быть, это то, что сделать должно.

Во всяком случае, Джеймс Шепард хотел бы оказаться в N7…