VIKTOROOK

дом для моих историй

Метка: 16+

  • Покой

    Когда к Моране являются гости, её зимний терем на окраине Яви первым приветствует их.

    Коли является Кощей али его посланники — такие же охладелые и оплетённые мраком, как хозяйка, — стёкла позвякивают хрустальной капелью, а половицы поскрипывают тоненько и почтительно. Ничто не смеет нарушить драгоценного молчания. Коли является отец, али кто из Сварожичей, в чьих телесах кипит и плещется жгучее пламя иль малые искры его, терем тревожится. Двери распахиваются с протяжным испуганным скрипом, половицы трещат ветвями, ломаемыми в пургу, окна дребезжат, аки птица в силке.

    Сейчас её терем звучит именно так. По сумрачным прохладным коридорам медленно проходит огонь. Даже холода мышатами съеживаются и прячутся по углам от его тяжёлых сапожищ.

    Морана стоит на балконе, сложив руки под грудью, и северный ветер неугомонным щенком треплет тяжёлый подол её одеяния. Шаги всё ближе. Размеренные, твёрдые и чеканно поцокивающие металлическими каблуками — они ей хорошо знакомы. То шаги грозового воина, многомогучего богатыря, Победителя Змея — Перуна Сварожича. Он ступает по её терему свободно и властно, как по своим хоромам, и за эту бесцеремонность прогнать его хочется люто. Да невозможно — он ведь ей брат и спаситель.

    Когда шаги замирают за её спиной у порога балкона, как бы невзначай пропетляв меж еловых колонн залы, Морана заправляет под убрус непокорные седеющие пряди и неторопливо оборачивается. Учтивое приветствие хрипло раздаётся в перезвоне стекла и завывании множества вьюг. Перун со сдержанной улыбкой коротко склоняет косматую голову, и Морана чувствует его взгляд, осторожно скользящий по белым одеждам.

    — Чем обязана? Ужели случилось что с Даждьбогом?

    — С Даждьбогом? Отнюдь. С тобою, Морана, с тобою.

    Ирония Перуна горчит на языке, как медовуха в день её свадьбы. Морана невольно кривится. Известно ей, какие речи заведёт брат, — те самые, что неустанно льются из уст Сварожичей вот уже вторую сотню лет. О том, что внутри неё тлеет тепло. О том, что ей следует распахнуться навстречу светлым лучам любви братьев, сестёр да супружника. О том, что зачерствело сердце её. О том, что она изменилась. Да о том, что они её вылечат.

    Они словно не в силах понять, что уже ничего не исправить. Ибо сама Морана приняла зло, пущенное Скипер Змеем супротив её воли; сама вплела черноту в силу свою; и тьму, растекающуюся в теле, обуздать пытается тоже сама.

    — Не нужно, — предупредительно качает она головой, и в голосе вибрирует лёд.

    — Я ничего не сказал… — хмурит тёмные брови Перун, но губы всё-таки поджимает.

    Морана смотрит на него утомлённо, кончиками пальцев очерчивая грубоватую вышивку на рукавах платья — обереги на счастье супружества. Перун в раздумьях оглаживает тёмную курчавую бороду, в которой уже начала серебриться мудрость. Он неуместен в Мораниных чертогах. Настоящий сын своего отца, Перун слишком сильно пропитан чистым пламенем, что пугает тени и холода и заставляет их ютиться по углам. Даже алая рубаха, небрежно подпоясанная кушаком, словно горит на нём, разгоняя мороз и сумрак — то, во что кутается Морана, чтобы обрести покой.

    Перун вдруг закатывает рукава и, утомлённо поведя плечами, по-хозяйски входит на балкон. Взор его синих-пресиних очей вскользь задевает Морану и застывает за её спиной. Морана оглядывается.

    За балконом кружит зима. В пелене вьюги и наростах льда мечутся сизые тени людей. Они кутаются в шубы, разжигают костры и коптят избы теплом. Они рубят леса, проливают на снег горячую звериную кровь и возносят бесконечные мольбы о прекращении холодов. Морану тянет к перилам, и подрагивающие, как в опьянении, пальцы впиваются в резное дерево до туповатой боли. Рука Перуна ложится на плечо внезапно, и от её тяжести едва не подгибаются колени. Брат подаётся вперёд, прижимаясь широкой грудью к спине Мораны, и кажется, что она прильнула к раскалённому камню.

    Морана содрогается и ведёт плечом. Только не под силу ей сбросить богатырскую руку. Остаётся лишь качнуть головой и сильнее прижаться к перилам.

    — Взгляни вперёд, Морана, — склоняется к самому уху Перун, и шёпот его раскатом грома тревожит покой в её груди. — Взгляни, что творится с людьми. Они плачут. Они молят о спасении. Они боятся тебя. Они больше не любят тебя, Мара…

    — Даже удивительно. После всего, что я для них сделала, — едко отзывается она и мотает головой, вынуждая Перуна отпрянуть. — К чему напоминать очевидное?

    — Просто вспомни, как было раньше. Как дети с радостью кидались в сугробы, забавлялись со снегом, как росли невиданной красоты цветы, как не зол и не безжалостен был мороз. Как не нёс он смерть на много вёрст окрест. Вспомни радость, что дарила ты, сестра…

    Перун выдыхает, и слышно, как на устах его замирает тихая обнадёживающая улыбка. Морана усмехается в ответ. Усмешка выходит невесёлой.

    Морана помнит. В отличие от сестёр своих, она не забыла ни мгновения своей жизни, не сбежала от злодейств и от сил. И помнит, что никогда не была столь же любима людьми, как вечно счастливая Леля, влюблённая в жизнь, в людей и дурманящий запах первых цветов. Никогда не была почитаема так же, как Жива, чьи загорелые ладони оберегали золотые колосья и кормили всех хлебами. С радостью в круговерть ветров и снежинок давным-давно кидались лишь дети, а остальные сокрушённо качали головами, отсчитывая дни до конца зимы.

    А потом зима принесла боль. Много-много болезней, окоченевших телес и смертей. Вместе с людьми и скотом погибли и последние крохи любви к зиме. И не пробудиться им отныне, не пробиться сквозь толстый слой страха и обид, ибо люди не подснежники. Куда слабее они этих первых смелых цветов.

    — Ты ошибаешься, — горделиво вскидывает голову Морана. — Никогда не была любима ни я, ни зима моя. Всегда люди ждали её конца. Всегда провожали меня с бо́льшими почестями, нежели встречали. Так всегда было и так всегда будет. Такова их природа.

    — Они страдают.

    — Не так, как раньше, — Морана оборачивается, и Перун отступает на пару шагов. — Нет отныне в зиме беззаботного веселья. И диковинных цветов да ягод тоже нет. То правда. Однако страшного мора, и бесконечной зимы, и непробиваемых ледников тоже отныне нет. Пусть будут благодарны за это.

    — Ты можешь дать им больше.

    — Могу. Но зачем? — шепчет Морана, осторожными беззвучными шагами тесня брата к выходу. — Весна им несёт радость. Лето да осень — труды и плоды. Зима принесёт покой.

    Перун глядит на неё из-под густых бровей, и в его ясном взгляде Моране чудится жалость. В груди взвивается вьюга. От неё стынет кровь, голос сипнет, а руки сжимаются в кулаки. Перун тянет пальцы к её щеке и бережно смахивает не то слезинку, не то седой волосок.

    — Я понимаю тебя, сестра. Но люди… Они не поймут. Их век слишком короток, чтобы оценить твой дар. Ты не будешь любима…

    Морана мотает головой. Ожогами на стареющей коже пульсируют прикосновения Перуна.

    — Мне не нужна их любовь, брат мой. Люди того не стоят. Пускай считают меня злой, пускай ненавидят, пускай боятся. Покуда они будут меня уважать — будут жить спокойно. Но если кто посмеет меня оскорбить, обмануть иль обидеть, я клянусь, брат, тебе и всему миру, клянусь всем, что пережила и что мне ещё предстоит пережить, ему придётся горько пожалеть об этом.

    Колючие льдинки многозначительно царапают подушечки пальцев и стелются под ноги тропою инея, что тает у багровых сапог Перуна. Он хмурится, глядя на Морану, поглаживает бороду, и уста его беззвучно шевелятся. Она вскидывает бровь и не может сдержать лукавой ухмылки. Стужа медленно подкрадывается к Перуну всё ближе и ближе, вытесняя прочь жар. И вот уже ему становится неуютно и тесно в Моранином тереме.

    Перун понятливо кивает, и кивок его — почти что поклон. Перун знает, что клятва Моранина не пуста и не людям одним предупреждение. Знает (от сына своего — не иначе), что отныне и до той поры, пока не найдётся тот, кто способен услышать Морану, не будет ей дела ни до кого, кроме себя самой.

    Перун уходит. Немногословно кивнув сестре на прощание, он седлает своего алого коня, факелом пламенеющего в белой пелене, и уносится прочь стремительно и ярко, как молнии его секиры. Запах мороза и хвои разливается в воздухе, а Морана горестно кривит губы.

    Сколько было таких разговоров — и сколько будет ещё.

    Родне есть дело до чувств целого мира.

    А до её — никому.

  • Виновный

    Из допросной выволакивают Алексея, вялого, полуживого от таблеток, которыми его накачали, следом выскальзывает и старается потеряться где-нибудь за ободранным углом или среди вёдер безнадёжно серой краски Лида. С дрожью перепачканные чернилами принтера пальцы перебирают плотные листы картонной папки. Копии вещдока — личного дневника Алексея. Её клиента. Бывшего.

    Убежать хочется; отмыться, уволиться — тоже. А ещё проклясть того, кто блокирует остатки адекватности так безжалостно: с Алексеем невозможно становится разговор вести, понять невозможно, кто ошибся — полиция или всё-таки Лида.

    — Я же предупреждал, что это пустая трата времени.

    Данила Романовский — старый знакомец, участковым шугавший гопоту от Лидиного подъезда лет семь назад — теперь легендарный оперативник, поймавший их местного “потрошителя”, стоял здесь всё время, ждал. Лида хмурится и, мотнув головой, расплетает тугой пучок (ей приказали собрать волосы, чтобы не спровоцировать у Алексея приступ: маньяк был охотником до золотистых шелковистых волос). Губ Данилы касается улыбка, тонкая, почти хищная, торжеством сверкают тёмные глаза.

    — Неужели же я оплошала? Не заметила убийцу перед самым носом?

    — У тебя пять лет практики — немудрено.

    Пальцы Данилы осторожно скользят по её плечу и прихватывают локоть. Лида дёргается, и пустая баночка из-под краски с грохотом падает к её ногам.

    Данила примирительно прячет руки за спину и насмешливо, как любопытствующая сорока, склоняет голову к плечу. У него практики в поимке маньяков и того меньше, но он почему-то абсолютно уверен в своей правоте.

    — Вы его накачали. Как я могла с ним разговаривать?

    В горле клокочет злость.

    — А зачем говорить, когда и так всё ясно?

    Данила многозначительно кивает на папку, которую Лида сжимает до судороги в костяшках. Шелестят страницы под пальцами. Ей и смотреть на них не надо, чтобы читать — за две ночи до разговора выучила всё наизусть.

    «Сегодня большая радость. Их одиннадцать. Двенадцатая прядь должна стать её прядью — так везде написано. Про двенадцать. Двенадцать месяцев, двенадцать знаков зодиака, двенадцать апостолов. У меня двенадцать женщин, двенадцать золотых прядей.

    <…>

    Главное — не забыть сжечь этот дневник. Когда всё будет кончено. Когда его прочитает она. Хотя с огнём дружим мы плохо, почему-то верю, что он должен помочь. В этот раз»

    Лиде очень хотелось поговорить с Алексеем. Но чем больше она смотрела, тем больше убеждалась — напрасно. Алексей дрожал, путался в собственных пальцах, мыслях, словах. На висках проступил пот.

    Он себя-то помнил с трудом после такой дозы таблеток — интересно, какой изверг после безмедикаментозной терапии решил его ими накачать! — что уж говорить об именах убитых девушек. О перетянутых алыми лентами длинных прядях волос, таких же золотистых, как у Лиды.

    — Я не знаю, что это, — похрипывал он, — я пришёл. А там уже был он… Этот… Имя забыл. Смотрит своими глазищами и в трусы лезет. Не в мои, в ящик. И коробку оттуда достаёт. А у меня такой никогда не было. Я не пользуюсь духами.

    — Аллергик, — выдохнула Лида вместе с ним.

    — Знаете, сначала мне было очень-очень холодно, потом очень-очень страшно. Такой страх, как будто кто-то грязными ногтями в грудь заполз и сердце ковыряет…

    Он снова ковырнул ожог, и Лида невольно коснулась его руки своей. Тут же вздрогнула и отпрянула. Алексей взглянул на неё из-под разбитой брови и поджал пальцы, как втягивает когти случайно царапнувший хозяйку пёс.

    — А теперь всё равно. Даже не больно.

    — Это плохо, — выдохнула Лида и снова протянула к нему руку. — Дай мне руку.

    — Вы боитесь.

    — А ты — нет.

    Алексей тяжело моргнул, звякнули наручники, когда он с осторожностью вложил покусанные кончики пальцев в её ладони.

    С противным треском заверещала красная тревожная кнопка под потолком — Данила решил, что на этом сеансодопрос должен быть закончен.

    «Их кровь так тяжело отстирывается — кто бы знал. Она такая грязная, тёмная, бурая. Впрочем, как и они. Думают лишь о своём развлечении, удовлетворении низменных потребностей. Как им нравится, когда я сверху давлю на них, сжимаю до хруста кости. Почти так же, как им нравится танцевать в ночных клубах, петь в машине…

    А вот она не такая. Она помогает мне. Когда она коснулась моей руки, я вдруг подумал, что она так близко. Что ещё немного, и я приведу её к себе, уложу на простыни…

    Уверен, с ней всё будет по-другому. Не так, как с ними.

    Но её всё равно нельзя будет отпустить. И нужно сохранить пряди её волос»

    Страницы: 1 2 3

  • Дочери

    Погребальный костёр гордо взметался ввысь и сгибался под порывами ветра, безжалостно накрывавшего Денерим с северо-запада. Мириам плотнее закуталась в тёмный плащ, одолженный у Морриган, и протиснулась сквозь толпу. Чтобы просочиться в первые ряды, не привлекая лишнего внимания, она натянула капюшон по самый кончик носа (от аромата сушёных трав зазудело нутро) и чудом не врезалась в широкую спину королевского стража.

    Тэйрна Логэйна Мак-Тира хоронили с почестями, подобающими герою-освободителю — не убийце короля и предателю Серых Стражей. Кислая улыбка тронула губы: похоже, королева Анора между супругом и отцом избрала последнего. И Мириам не могла корить её за это — понимала. Вероятно, даже слишком хорошо.

    Ослабевшие пальцы дрогнули, сжимаясь в кулаки.

    Мириам помнила — не смогла бы забыть, вычеркнуть из памяти — этот спокойный взгляд израненного Логэйна, практически пригвождённого к полу замка Алистером, поверженного, но не побеждённого. Он не боялся смерти — он тонко, насмешливо улыбался ей в лицо; а кровь, обагрившая меч и заструившаяся по каменной кладке, казалось, бурлила пламенем.

    На глазах Мириам умирали разные люди. Бедные и богатые. Гнусные и благородные. Недостойные и достойнейшие. Достойнейшие встречали смерть, как отец и мать — с обнажённым мечом в руке и спокойным достоинством пред волей Создателя; в их глазах дотлевала надежда. Гнусные бились с отчаянием, из последних сил вгрызались в свою недостойную жизнь, как Хоу.

    Логэйн не был таковым. Он погиб так, пожалуй, как подобало герою: в схватке с тем, кого оскорбил, кого лишил семьи и чьи стремления растоптал безжалостно, чтобы спасти другие семьи. Мириам не знала, сожалел ли Логэйн Мак-Тир хоть на миг о том, на что обрёк Кайлана, Алистера, Дункана… Но искренне верила в это.

    Во всяком случае смерть он встретил не как кару — как освобождение и последнюю награду для героя реки Дейн. С той завидной храбростью, которой Мириам не доставало даже в бою за жизнь. Что говорить о смерти!

    В уголках глаз защипало до боли, и Мириам поспешила неловким жестом стереть навернувшиеся слёзы. Вокруг расстилался густой едкий дым. Огонь с оглушительным треском вгрызался в древесину, и в его зловеще-мрачном потрескивании не сразу получилось различить погребальную речь королевы.

    Оплетённая дымом, словно кольцом змей, фигура Аноры выглядела исключительно зловеще и величественно, а чуть надтреснутый, но не сорванный до жалкого хрипа голос сумел заглушить и гомон толпы, и хруст костра, и гулкое сердцебиение. Он поднимался вверх и плыл над Денеримом вместе с клубами тёмного дыма.

    — Я благодарна всем вам, явившимся почтить память тэйрна Логэйна Мак-Тира, героя реки Дейн… Моего отца. Вы многое можете услышать о нём в этот тревожный час и даже можете гадать о правдивости этих слов. Я не осмелюсь оспорить, что в это тревожное время он поступал как безумец, совершил множество преступлений… Но я призываю вас, ферелденцев по крови и духу, не забывать, что все стремления и деяния тэйрна Логэйна были направлены на благо Ферелдена, на поддержание его свободы, независимости, во имя которых они с королём Мэриком сражались плечом к плечу с вами. И в вашем присутствии я с лёгким сердцем вверяю его рукам Создателя.

    Рубец от ядовитой стрелы, полученной в башне Ишала, протестующе зазудел, вынуждая расправить плечи. Вскинув бровь, Мириам абсолютно непозволительно взглянула на королеву свысока. Она могла бы громко оспорить всё сказанное, заявить, что ставший героем однажды не останется героем (да и едва ли должен!) навсегда, если сумел сохранить плоть и кровь, не остался бесплотным светлым воспоминанием. Вот только губы остались плотно сомкнуты.

    Мириам не понаслышке знала, что можно сделать с убийцей отца, осмелившегося бросить в лицо подобные слова, но промолчала отнюдь не из страха или благоговения пред новоявленной королевой — по велению болезненно сдавливающего в груди чувства, помешавшего поддержать Алистера в его решении там, на дуэли, вопреки всем горячим обещаниям. Оно же заставило кулак удариться в грудь. Вибрация скрутила болью накануне залеченные Винн рёбра, но Мириам не вздрогнула и смиренно прикрыла глаза.

    Не выразить почтение Логэйну Мак-Тиру она не смогла.

    Резкий порыв северо-западного ветра всколыхнул подол накидки, царапнул обветренное лицо жёсткими прядями, просвистел под капюшоном и унёс далеко-далеко сорвавшуюся с губ столь верно-неверную просьбу Создателю.

    Дрожь прошибла Мириам навылет, и она распахнула глаза.

    Королева Анора, вложив ладонь в ладонь, смотрела прямо на неё. Хаотично колыхавшаяся толпа, разбредавшаяся в разные стороны, вдруг стала стеной. Нога потянулась назад, но вместо дороги обнаружила мысок чьего-то сапога.

    Бежать было некуда.

    Резким жестом и исключительно властным взглядом приказав страже оставаться на месте, Анора приблизилась к Мириам. Крепкие белые пальцы сомкнулись на предплечье клешнями. Хватка стальная — не вырваться.

    — Зачем? — холодно проскрежетала она, вытягивая Мириам из толпы горожан к королевской страже. — Зачем ты здесь? Неужели тебе нравится столь жестоко измываться над людьми, надо мной? Мало тебе было убийства моего почтенного отца… Ты имела дерзость явиться сюда, чтобы осквернить память о нём!

    — Я пришла… — Мириам не договорила: аккуратные ногти впились в предплечье до жгучей боли и голос сорвался на свист.

    — Молчи. Молчи и радуйся, что я помню, как ты спасла мне жизнь. И только поэтому я тебя отпущу.

    Её шёпот позвякивал сталью и заглушал гомон расходящихся с площади людей. С высоко поднятой головой Анора свирепо глядела на Мириам, а она лишь щурилась в ответ.

    Держалась Анора, как королева, но глаза… В её глазах (Мириам казалось, за эти месяцы она научилась видеть суть) искрящаяся ярость то и дело перемежалась с безгранично тёмной и до слёз знакомой болью.

    Болью маленькой девочки, которая больше никогда не поцелует отца.

    — Я не думала, что дойдёт… До такого, — Мириам кинула горестный взгляд на дым, чёрной горечью оплетавший всё вокруг.

    Анора гневливо нахмурила тонкие брови.

    — И ты хочешь, чтобы я в это поверила? Ты обошла с Алистером целый Ферелден пешком и теперь утверждаешь, что так и не узнала его? Мне хватило одной вылазки, что понять Кайлана таким, каким он был на самом деле! Не верю, что тебе не хватило ума!..

    Её слова звучали справедливо: Мириам не могла не узнать Алистера. Она видела и слышала, как в нём с каждым шагом, с каждой сгоревшей деревней, с каждым трупом беженца, растерзанного порождениями тьмы, взрастала чистая злоба, жгучая жажда мести Логэйну — такая же, какую Мириам лелеяла и оберегала для Хоу.

    Именно Мириам позволила Алистеру отомстить, хотя не должна была. Хотя бы потому что сама уже узнала, что такое месть и что она не возвращает погибших и боль не унимает — с исключительной безжалостностью вспарывает рубцы на душе и заставляет гнить запущенными ранами.

    Только Аноре не стоило об этом говорить. Мириам наморщилась и ответила ей таким же злым тоном:

    — Я надеялась, что получится избежать кровопролития. — И многозначительно добавила: — Месть ведь не приносит утешения.

    — Неужели? — уголок губ Аноры нервно дрогнул.

    Мириам кивнула и тихо-тихо добавила, с трудом подавляя тяжёлый ком поперёк горла:

    — Дочери для отцов всегда остаются маленькими девочками с золотыми косичками и сбитыми коленками, даже когда те уходят.

    Румянец схлынул с лица королевы, пальцы, стискивавшие предплечье, ослабли. Прежде чем Анора успела что-то сказать, Мириам с силой расцепила их и поспешила затеряться среди улочек Денерима, на прощание бросив:

    — Мне искренне жаль, что так вышло. Жаль…

    Бежала Мириам долго, как если бы за ней гнались, хотя за спиной не было слышно ни тяжёлых шагов, ни криков (уже привычных за прошедшие месяцы) — только тихие недоумённые взгляды заставляли вжимать голову в плечи и ускорять бег.

    Приют Мириам нашла в самом грязном проулке. Запах тлеющей древесины и тела, ещё стоявший в носу, здесь мешался с зловониями помоев. Но сейчас это казалось неважным.

    Сердце люто грохотало о грудную клетку, рёбра сводило тугой болью, ноги подкашивались от усталости, а на душе было горько. Мириам навалилась спиной на стену, пальцы вслепую зашарили по кладке, тщетно пытаясь нащупать хотя бы один выступ и за него уцепиться. Воздуха не хватало. Приходилось дышать ртом.

    «Если Алистер узнает — он может и не простить. Но если бы я этого не сделала — я бы не простила себя!»

    Что было правильней, безопасней, вернее — теперь рассуждать было поздно; равно как и жалеть о совершённом. В глазах защипало, сил смахивать слёзы не было. Мириам запрокинула голову и посмотрела на небо.

    Солнце над Денеримом подёрнулось скорбной дымкой погребального костра.

  • Танцы на костях

    Все неприятности начались с желтоватых человеческих костей, уродливыми фигурами засеявших землю, что успела порасти дикими ароматными травами.

    «Я туда не пойду!» — пробасил кто-то из практикантов за спиной Линды. Она коротко зыркнула через плечо, а потом покосилась на начальника экспедиции. Он не двигался. Только опалённые солнцем пальцы вверх-вниз пробегали по лямкам рюкзака. В шелесте листвы затерялись тревожные шепотки.

    — Это не капище, — вперёд выступила Женя, баловавшаяся эзотерикой. — Это кладбище.

    — Именно поэтому мы здесь, — процедила сквозь зубы Линда и снова покосилась на начальника экспедиции. Он молчал. — Нам нужно раскопать его. Это наша цель.

    — Нам нельзя раскапывать это, — парировала Женя и обратилась к начальнику. — Константин Дмитриевич, ну скажите же! Это священное место. Нам нужно хотя бы совершить ритуалы, известные местным. Сколько было случаев, когда проклятие обрушивалось на археологов.

    Константин Дмитриевич на этот раз сказать попросту не успел. Линда категорично отрезала:

    — Чушь! — и её голос эхом зазвенел над полем. — Каждое из этих так называемых «проклятий» легко было объяснить логически. И любой мало-мальски способный математик мог их просчитать! Здесь даже риска болезни нет — они все прошли столетия назад. Пока трупы разлагались.

    — Это священное место. Здесь особая аура.

    — Оно было священным, для них, — Линда зло ткнула указательным пальцем в сторону костей. — Потому что они так захотели. Я в это верить не стану.

    Она обернулась. Группа стояла в молчании, Константин Дмитриевич в раздумьях оглядывал останки тотемов, поросших мхом и плющом, но вполне узнаваемых. Здесь некогда славили волка и ворона. Терпение Линды кончалось.

    Слишком долго их команда ждала одобрения инициативы, слишком тяжело добиралась сюда, чтобы отступать из-за глупых суеверий.

    Пальцы в пару щелчков освободили её от плетения рюкзака. Линда обернулась к группе и выдохнула с нескрываемым торжеством:

    — Ладно. Повезло вам, что я атеистка. И не верю ни во что.

    Со злобной усмешкой она впихнула рюкзак в руки Жени и, помедлив лишь мгновение, так что никто и не заметил, пересекла невидимую черту. Константин Николаевич попытался остановить её — тщетно. Листва зашелестела сильнее, похолодели ноги в ботинках, зашуршала под ногами земля. Странное возбуждение холодными мурашками пронеслось вдоль позвоночника — Линда рассмеялась и пружинисто обогнула череп, второй…

    Линда не обходила капище — причудливо вальсировала на древних костях, хотя танцевать отродясь не умела. Смеялась и приплясывала, зазывая всех за собой, пока Константин Николаевич, помрачневший хуже грозовой тучи, грубо не приказал ей вернуться.

    Раскопки в этот день они так и не начали, однако лагерь разбили. На Линду бросали неоднозначные взгляды. Кто-то смотрел с осуждением, как начальник, кто-то с ужасом, как Женя, кто-то с презрением — она снисходительно улыбалась, мол, ничего не случилось с ней.

    Кости — всего лишь кости. Жёлтые. Мёртвые. Пустые.

    Утром она вальсировала на них.

    Ночью они пришли к ней.

    Безликая дама верхом на волке выпрыгнула из мрака палатки, не потревожив Женю. Вдоль позвоночника пронеслись знакомые холодные мурашки, и Линда, успевшая принять полусидячее положение, оцепенела.

    — Ты нас не уважаешь, — заговорила дама печальным шёпотом. — Это плохо. Зато ты нас не боишься. Это хорошо.

    Поперёк горла встали насмешки и дерзкие слова — язык отнялся. Дама мягко спустилась с волка и опустилась перед Линдой на колено. Из-под чёрного, как сама ночь, балахона выползла костяная кисть, буро-жёлтая, как все на капище. Острые кости пальцев сомкнулись на запястье. Левая рука взорвалась ледяной болью, на глазах выступили слёзы.

    — Ты услышала нас сегодня. Первая за сотни лет. Так помоги же нам. Почувствуй нас. Уйми нашу боль. Это наш тебе дар в благодарность за бесстрашие. И наказание за безверие.

    Дама отпустила Линду, но перед тем, как раствориться в темноте, оставила на лбу морозный поцелуй.

    На рассвете Линда приняла всё за сон: безмятежно сопела рядом Женя, вход был застёгнут, и никакой волчьей шерсти.

    Она переоделась, расчесалась, но, собирая волосы в хвост, вдруг больно царапнула себя по виску. Нахмурилась (не могли так быстро отрасти ногти!) и посмотрела на левую руку.

    Её не было.

    Вместо загорелой кожи с треугольником родинок от запястья тянулись белые тонкие кости. Проглотив крик, Линда торопливо натянула на руку рабочую перчатку и вынырнула из палатки.

    Белёсое солнце занималось над капищем. Под землёй стонали неупокоенные кости. Руку скрутило болью — их болью. Линда упрямо стиснула зубы и не шелохнулась.

    Впереди было много дел.

  • Щенки

    Щенки

    Пока старый волк на охоте, волчата осваивают волчий вой.

    В чёрном небе над королевством беспокойно-красными волнами плясали отблески факелов, зажжённых во всех дворах. Из домика в домик сновали люди, разнося поздравления, ароматы запечённой дичи и ужины. Из особняков через открытые окна на каменные кладки лились звуки музыки — бряцанье мандолин, посвистывание флейт, перезвон бубенцов и бубнов, веселое повизгивание скрипки, — а с ними смех, вино и презрение.

    Брайс и Эрик, посмеиваясь, вышли из сумрачных коридоров замка на балкон. Их кубки из тёмного серебра почти беззвучно соприкоснулись, прежде чем Эрик и Брайс пригубили вино и навалились на перила, свысока глядя на затянувшуюся предпраздничную сутолоку на улочках королевства.

    Старый король задерживался на пути с победоносной войны. Народ ждал его, высыпав на улицы, вывесив флаги из окон, повязав праздничные ленты на покосившиеся дверные ручки, и готовил традиционные блюда из дичи. Ждали и принцы, наотрез отказавшись ожидать отца в летнем охотничьем дворце и посвящать ему первую охоту сезона, как того желал сам король.

    Они предпочли стоять на балконе городского замка — вблизи народа — и разделять эту радость с ними.

    — И всё-таки нам стоило бы приказать приготовить какую-нибудь дичь. Отец будет рассержен, — Эрик поболтал вино в бокале и перегнулся через перила, разглядывая нарядно разодетые фигурки на линии ниже рынка. — В конце концов, наши охотники достаточно умелы, а псы достаточно выдрессированы, чтобы загнать какого-никакого вепря.

    — И охота тебе с этим возиться? — скривился Брайс и, небрежно поддерживая бокал двумя пальцами, сделал пару жадных глотков. — Если уж отцу будет так угодно, народ поделится?

    — Народ? — усмехнулся Эрик и осторожно отодвинул ещё полный бокал в сторону. — Интересно, какой? Этот или тот.

    Эрик кивнул за спину Брайса: туда, где в мутных светлых от множества свечей окнах пьяно танцевали силуэты.

    — Народ у нас только один, Эрик.

    В голосе Брайса звучало презрение. Эрик качнулся на пятках и сжал руки в кулаки — он делал так с самого детства, словно душил поганого змея ненужных эмоций, — Брайс с улыбкой прислонился бедром к балюстраде.

    — Эрик, давно пора понять, что народ в королевстве… Неоднороден. Есть те, кто поддерживает и обеспечивает власть короля. А есть те, кто действительно с радостью разделят с королем свой хлеб.

    — Вот как? — Эрик сердито почесал неопрятную щетину и, подперев кулаком щёку, кивнул под ноги. — А кто поделится с ними?

    Брайс пожал плечами и, оттягивая ответ, вновь прильнул к кубку.

    — Им нечего есть. Сейчас они съедают все запасы, потому что в королевстве праздник. Потому что король вернулся с победой. Потому что это традиция.

    Эрик знал, о чём говорил. Его нередко замечали — правда, притворялись, что и не замечали вовсе — выскальзывающим через двери для прислуги в город, переодетым то в кожаный жилет сокольничего, то в рваную рубаху рыбака, то в серое платье сапожника. Злые языки говаривали, что это его влечёт дурная кровь его матери-служанки, несчастной любовницы короля. Старый король, прикрыв ладонью лицо, убеждал советников — и себя, наверное, — что хороший король должен беспокоиться о своём народе и смотреть ему в глаза.

    — Король не должен забирать у народа последнее, королю надлежит с ним делиться.

    Брайс безразлично пожал плечами, как и всегда, когда дело касалось народа. Куда больше его забавлял невинный флирт на балах, торжественные визиты в замки советников и выступления бродячих трупп из иных королевств.

    Пока Эрик оттачивал навыки боя и охоты, зарабатывал мозоли на ладонях от меча и тяжёлой простой работы, Брайс стирал ноги в кровь в развесёлых танцах и перебирал тонкими бледными пальцами корешки книг в отцовской библиотеке, к которым сам отец, впрочем, притрагивался мало.

    — Король и делится. Взгляни сам: теперь дети, что помладше, могут идти в школы, учиться считать и писать.

    — Чтобы потом идти помогать родителям торговать. Мясом, рыбой… Собой.

    — Это их выбор. Их предназначение.

    — Да? — усмехнулся Эрик, взъерошив волосы. — Интересно, кто его им определил? Аристократы?

    Уколол.

    Во всяком случае, Брайс уязвлённо поморщился и как-то ссутулился, прежде чем взглянуть в сторону замков и особняков, где веселились богачи. Сын дочери правителя диких северных земель, первый законный сын короля, он был обречён стать частью знати, её любимцем. Никто не замечал, как он подолгу репетировал учтивую улыбку в зеркале в полный рост в медной оправе в своей гардеробной, никто не догадывался, что часами он просиживал над книгами и скрупулёзно скрипел пером отнюдь не в стремлении совершить новое открытие — только бы не забыть уже известное, но столь неочевидное.

    Брайс встряхнул светлыми кудрями, распрямился и одарил брата всё той же учтивой улыбкой:

    — А нам с тобой – кто? Как ты думаешь, ты принц, оттого что ты рождён служанкой? Или королём?

    — Скажешь — нет? — сощурился Эрик.

    Он весь подобрался, острые лопатки выступили в блестящем чёрном кафтане — словно чёрный демон, тигр, готовящийся к прыжку — однако кидаться на брата не спешил. Слушал. Внимательности ему было не занимать.

    Брайс оскалился, обнажив ровные здоровые зубы — редкость для аристократии — и чуть склонил голову вправо, как любопытный послушный пёс. Казалось, он забавлялся, на самом деле — упивался победой, замешательством Эрика.

    — А что ты скажешь? Смог бы ты оказаться здесь, если бы твоя мать родила тебя не в стенах замка, а, скажем, вон там.

    Кивком головы Брайс указал вниз, на одноэтажные одинаковые, залепленные соломой и известью, домики, где стоптанные деревянные башмаки поднимали пыль улиц. Эрик задумался. Наверное, метался от дома к дому, воображая себя то сыном кузнеца, то сыном рыбака, то сыном пекаря. Его рука стремительно схватила кубок. Эрик сделал несколько жадных глотков.

    — Я понял, о чём ты. Зайчонок среди зайцев вырастет зайцем. Оленёнок — оленем. Так и волчонку надлежит вырасти волком, только если его не вырастят собаки. Тогда он вырастет слепо преданным цепным псом.

    Брайс расхохотался, его ладонь легла на напряжённое плечо Эрика:

    — Послушай, братец, тебе всё-таки стоит посетить хоть одно торжество. Уверен, самые прекрасные девушки падут к твоим ногам, стоит тебе отчебучить что-нибудь эдакое.

    — Насмехаешься? — Эрик дёрнул плечом, отшатываясь от брата. — Не устал?

    — Вот уж неправда, — Брайс приблизился к Эрику на расстояние полутора шагов и по-мальчишески ткнул его локтем в предплечье. — Я и вправду сам бы лучше не сказал. Ну чего ты такой мрачный? Праздник же!

    Эрик покачал головой:

    — Честно говоря, опасаюсь возвращения отца. Он ведь действительно из тех, кто заставит народ поделиться последним, чтобы отпраздновать свою победу.

    — Ну, — Брайс нервно поправил манжеты, — победа досталась нам большой кровью. Стольким придётся выражать соболезнования. Народ должен ценить то, что король для них делает. А это невозможно без требований и ограничений.

    Эрик остервенело замотал головой.

    — Нет-нет. Знаешь, что происходит с повозкой, у которой слишком сильно затянули колесо?

    — Нет…

    — Точно. Я и забыл, что ты подобного не делал… — беззлобно усмехнулся Эрик. — Так вот… Она не едет. В лучшем случае. Или ломается. Государство движется на четырёх колёсах. Богатство, армия, вера — народ. Стоит хоть одному из колёс перестать работать…

    Эрик развёл руками. Брайс ненадолго умолк, а после неровно усмехнулся:

    — Знаешь, пожалуй, нам следует править вдвоём.

    Эрик согласно покивал, но тут же опомнился:

    — Править?

    Если бы старый король услышал — убил бы на месте, не посмотрев, что это полушутливое предложение отпустил его собственный сын, как убил четырёх братьев на пути к тогда ещё скромному трону.

    Брайс растерянно помотал головой и поспешно взъерошил волосы:

    — Да я так… О будущем просто… Задумался вдруг. Но ты начал этот диалог первым.

    Эрик и Брайс посмотрели друг на друга в растерянности, а потом расхохотались. Смех их, тихий, чуть придушенный, взвивался в густой и теперь неспокойно тихий воздух.

    — Ладно, — приобняв Брайса за плечо, Эрик кивнул в сторону тёмных коридоров замка, — пойдём-ка туда, где потише. А то ещё старый Конрад вдруг услышит, отцу донесёт.

    — Если старый Конрад хочет услышать — он услышит.

    В этом Брайс был, несомненно, прав. Братья обнялись, а старый Конрад прильнул к тонкой щели в каменной кладке, силясь разглядеть по-прежнему острыми глазами, не мелькнёт ли в руке одного из наследников нож.

    Когда же молодые короли, обнявшись, двинулись в сторону прочь от балкона, перекидываясь шутками и воспоминаниями о счастливом детстве, старый Конрад покачал головой и двинулся по холодному коридору прочь, к своему кабинету.

    Стук костяной трости тонул в тишине потайных коридоров. Прихрамывая на раненую ногу, Конрад размышлял, как же жестокому старому королю удалось вырастить двух своих сыновей столь неразлучными и даже мысли не допускающими о братоубийстве.

    Как удалось двум молодым королям уродиться столь схожими при разных матерях, вырасти столь дружными и так гармонично, словно две половины плода, дополняющими друг друга, и через многие годы оставалось загадкой.

    В кабинете Конрад первым делом зажёг факел и благовония в оленьем черепе пред алтарём. По кабинету заструился густой тяжёлый аромат леса, а Конрад присел за стол.

    Оставалось надеяться, что тревожное письмо, написанное быстрым скошенным почерком о том, что старый король, прельстившись триумфальной охотой на золоторогого оленя, упал с лошади и сильно повредился, окажется лишь предостережением старому королю или пустым беспокойством.

    Потому что в груди Конрада всё равно зрело предчувствие гражданской войны.

  • Последние выжившие

    2185, «Нормандия» (Омега)

    — Ты решила нас добить своим стриптизом? — гортанно рычит Джек, распространяя в тесном пространстве челнока волны раздражения и с явным трудом подавляемой энергии.

    Лея Шепард неумело огрызается в ответ, сбрасывая ей под ноги перчатки. Затем избавляется от энергетического пояса и пытается расстегнуть крепления на бёдрах. Тали с кварианскими не то ругательствами, не то причитаниями кидается к ней. Касания тонких пальцев быстры и точны — уж кто-то, а Тали умеет обращаться с любой бронёй! — и с её помощью Лея быстро разделывается с экипировкой на ногах. Джек нервно пощёлкивает языком, Грюнт таращится в окно, Мордин отрывисто бормочет что-то о необычности человеческой реакции на стресс, пока Гаррус учтиво не подсовывает ему под нос ствол винтовки, Заид притворяется спящим. Только Миранда смотрит на неё в упор, сложив руки под грудью, и в льдисто-голубых глазах сейчас слишком много холодной укоризны.

    Лея Шепард поджимает губы и смотрит на Миранду в упор, позволяя Тали избавить себя от нагрудника.

    Когда ей на инструментрон пришло сообщение от СУЗИ о нападении на «Нормандию», Лея, даже не дочитав его, развернула челнок так резко и так круто, что всех, непредусмотрительно не пристегнувшихся, перетряхнуло едва ли не до лёгкой контузии. Когда дочитала — вовсе передала управление Джейкобу.

    — Ты не слишком ли торопишься, Шепард? — прикрывает ладонью глаза Миранда, когда по швам трещит старая просторная футболка, зацепившись за экзоскелет.

    Лея сбрасывает и её, оставаясь лишь в коротком спортивном топе. За спиной кто-то издает хриплый задушенно-восхищённый выдох, и она, пожалуй, не хочет знать, кто.

    — В броне дезинфекция и сканирование проходит слишком долго, — сквозь зубы поясняет она и вытаскивает из-под сидения берцы.

    У неё лишнего времени нет.

    Джейкоб сообщает, что они уже скоро будут у «Нормандии». Скоро — слишком долго. Лее нужно сейчас.

    Выученными движениями зашнуровывая ботинки практически вслепую, Лея Шепард в который раз за эти часы пытается связаться по инструментрону с Джокером. Тщетно. Он молчит, и от этого пальцы путаются, режутся о жёсткие шнурки.

    — Лучше подождать, чем попасть в лапы Коллекционерам. Они уже были знакомы с СУЗИ, где гарантия, что не сумели её взломать?

    Никакой гарантии нет.

    СУЗИ — исчадие «Цербера», теперь и вовсе получившее, видимо, полную свободу, и нет никакой уверенности, что она спровадила её с отрядом в «Загробную жизнь» вовсе не для поднятия боевого духа, а для захвата корабля. Поэтому Лея Шепард не верит ни единому слову, написанному в сообщении, и не поверит, пока не услышит обо всём от Джокера, не увидит его. И поэтому прежде, чем на ходу выскочить из мягко влетевшего в ангар шаттла, Лея Шепард выхватывает из груды экипировки верного «Палача».

    За затихающим шумом двигателя слышно, как Миранда грудью бросается на проход, чтобы заблокировать за ней дверь и слишком громко просит всех оставаться на своих местах до полной остановки и сохранять здравомыслие.

    Лея Шепард нервно усмехается, потирает ушибленное при приземлении бедро, и нетерпеливо передёргивает затвор «Палача», пока проходит идентификацию и дезинфекцию в низком гудении приборов.

    — Добро пожаловать, капитан Шепард, — мелодичный спокойный голос СУЗИ струится отовсюду, — мы с мистером Моро ожидаем вас в Зале Совещаний.

    — Принято, СУЗИ, — сдержанно цедит Лея.

    Лея Шепард беззвучно поднимается по лестницам инженерного отсека к лифту, крепко сжимая пистолет. Спину холодит металлом стен и неестественно привычными звуками. Гулко гудит, вибрирует, вращаясь и испуская имульсы, сердце «Нормандии» — «Тантал», с журчанием обновляются щиты, калибруется на инженерных панелях «Таникс»… Лея Шепард слышала подобные звуки с детства, но по-другому. Между гудением приборов всегда были шутки и брань инженеров, переговоры по интеркому, порыкивающие приказы капитана и активное обсуждение планов на предстоящую увольнительную. На «Нормандии» — тишина мертвенная, и Лея впервые слышит, как поскрипывают двери лифта, разъезжаясь.

    Лея лёгким касанием активирует панель и вздрагивает, когда двери смыкаются. По металлическим стенам — багровые пятна, смазанные отпечатки окровавленных пальцев, мелкие женские ладошки. Здесь слишком сильно пахнет металлом, электричеством, кровью и предсметрным ужасом — она не может толком описать этот солоновато-табачный, тяжёлый, душный запах, но слишком хорошо его помнит. Тишина вопит надрывными криками и нестройными очередями мелких пуль штурмовых винтовок.

    Леи Шепард здесь не было, когда всё случилось. Однако она знает, как это было.

    Челюсти сводит от первозданного ужаса, разворачивающегося в районе живота, сердце вибрирует, как перегревшийся пистолет, и — как только открываются двери — Лея Шепард переходит на бег.

    В Зал Совещаний Лея Шепард влетает, двери едва успевают раскрыться перед ней. Сердце, кажется, скручивается втрое, прежде чем снова пустить кровь, и мир на мгновение уходит из-под ног, так что приходится вцепиться онемевшими пальцами в косяк.

    Джокер сидит на краю стола, сложив руки под грудью и надвинув козырёк кепки на самый кончик носа, так что лица его не различить. За плечом его парит голубоватой сферой СУЗИ и о чём-то с ним разговаривает. Он не отвечает, даже не двигается. Как неживой.

    — Джефф! — судорожно выдыхает Лея и с громким щелчком ставит пистолет на предохранитель.

    Джокер коротко вздрагивает, когда Лея Шепард зовёт его по имени — впервые, наверное, не Джокером, не лейтенантом, не лейтенантом Моро, а Джеффом — и кивает, мол, услышал, привет, капитан. И только…

    Оставив пистолет на краю стола, Лея, так же без слов, медленно не столько из осторожности, сколько из-за сковавшей ноги дрожи, подходит к Джеффу и, похлопав его по плечу, усаживается рядом.

    Джефф смотрит на пол, Лея — на стену. Они молчат. Только СУЗИ мигает лилово-голубым где-то на периферии зрения, но тоже не издаёт ни звука. Джефф рассеянно потирает плечо, Лея впивается пальцами в холодную гладкую столешницу.

    У них совсем немного времени, чтобы поговорить: наверняка скоро ворвётся Миранда с требованием доложить обо всём Призраку и новым — как всегда, безупречным! — планом действий. А Лея точно знает, что поговорить — надо. Поэтому, скрипнув постукивающими друг о друга зубами, сипло спрашивает:

    — Как ты?

    — На «Нормандии» как-то пустынно, — тускло отзывается Джефф, растирая ладонями лицо.

    — Да…

    Пустота на исправно работающей «Нормандии» пугает до зябких мурашек, прошивающих кожу, превращает её в корабль-призрак, корабль-склеп. Только пустота внутри куда как страшнее: она безгранична и голодна, как мерзлая бездна космоса, деформирует и пожирает всё, что попадается ей незащищённым, живым. Лея дышит неровно, сжимая одеревеневшие пальцы в некрепкий кулак, когда сквозь дрожь во всём теле твёрдо и тихо выдыхает, как аксиому:

    — Быть единственным выжившим — хуже, чем умереть.

    СУЗИ с мгновение поигрывает светло-голубыми динамиками, а потом авторитетно и уверенно — куда искусственному интеллекту до сомнений, когда ему доступны все данные мира — выдаёт:

    — Согласно обновлению от августа две тысячи сто восемьдесят третьего года капитан Шепард больше не является единственной выжившей на Акузе. Но ввиду преступных деяний капрала Тумса…

    «Заткнись, СУЗИ!» — думает, жмурясь, Лея, а Джокер произносит это вслух. Правда, тут же неуверенно извиняется, на что СУЗИ невозмутимо отвечает, что обида не вписана в её код.

    Джокер. Извиняется. Перед ИИ. И даже называет её по имени.

    — Джефф…

    Лея не выдерживает — прикасается к Джеффу. Ему совершенно точно сейчас нужен кто-то живой. Наплевав на сомнения и (совсем немного) на субординацию, она кладёт ладонь на его плечо. У него кожа горячая, так что сквозь церберовскую футболку обжечься можно, и Лея успевает прикусить язык, прежде чем с него сорвётся вопрос, не подхватил ли Джефф инфекцию, пока была разгерметизация, не был ли ранен.

    — Джефф, — повторяет она, поглаживая по плечу.

    Джефф двумя пальцами поправляет козырёк кепки и поднимает взгляд. Злые, чуть воспалённые глаза смотрят на Лею в упор опустошённо и осуждающе. От этого взгляда застывают все мысли, все чувства, и уже не мурашки — ледяная дрожь колотит Лею, а Джефф, словно бы контрольным в голову, добивает её спокойным, на грани шёпота и крика, подчёркнуто официальным и болезненно насмешливым извинением:

    — Простите, капитан, я опять проштрафился.

    Лея знает, что слова здесь не помогут. Ничего не поможет: ни таблетки, ни даже время. Оно способно лишь зарубцевать воспоминания о собственном бессилии, но не избавить от ночных кошмаров, не избавить от страха вновь пережить подобное, не избавить от горького чувства вины, один раз и навек сплетающегося с нервной системой. Однако Лея всё равно подвигается к Джеффу почти вплотную и твёрдым шёпотом говорит:

    — Неправда. Ты ещё ни разу меня не подвёл. Ты лучший пилот во всём грёбанном космосе.

    — Ну точно. Я ведь ещё ни разу не угробил экипаж!

    В его ярости, клокочущей лихорадочным жаром под кожей, не только это нападение Коллекционеров — но и то самое, в котором Лея Шепард умерла.

    Лея прикрывает глаза и обречённо качает головой, проклиная и себя, и Келли Чамберс (втайне надеясь, что та ещё жива) за то, что не удосужились поговорить об этом с Джеффом. Ладно Келли: она могла и не знать, как именно погибла Шепард; никто, кроме них с Джокером, толком не знал. Но сама Лея! Видела же, каким отчаянием вспыхивают его глаза каждый раз, когда она машет ему рукой с капитанского мостика, прежде чем в очередной раз покинуть корабль. Собиралась ведь — с силами, с мыслями, с духом — подбирала слова и подходящее время. Только всё не могла найти.

    Да и сейчас у них времени, в общем-то, нет.

    И Лея перестаёт думать, взвешивать, связывать слова в красивую воодушевляющую речь. Она просто понимает Джокера каждой мыслью, каждой клеточкой тела. Фразы тоже выходят простыми, неровными, в такт редкой пульсации опустившегося куда-то в солнечное сплетение сердца:

    — Я знаю, тебе очень хреново. Знаю, что даже если тысячу раз повторю, что нет твоей вины, не поможет. Знаю. Я сама угробила пятьдесят…Сорок девять человек. А ты спас «Нормандию». Нашу «Нормандию». У тебя получилось спасти её, Джефф. У нас получится спасти всех. На этот раз. И если тебе вдруг захочется поговорить… — Она коротко сжимает его плечо. — Я твоя. В любое время.

    Лея смотрит на Джеффа широко распахнутыми глазами, почти не дыша и не моргая. Глаза словно покрылись коростой льда, а уголки губ дрожат в какой-то совершенно дурацкой усмешке, мол, смотри, твой капитан — та ещё бесполезная фальшивка.

    Лея Шепард никогда и никому не рассказывала, даже намекнуть не смела, что на самом деле случилось на Акузе, изо всех сил старалась закрыть это мрачное пятно её биографии (которое почему-то остальные считали почётным!) верной самоотверженной службой. Но Джеффу Моро, Джокеру — ему, пожалуй, можно рассказать. Он поймёт.

    — Не надо, Шепард. У тебя и так хватает дел, кроме как играть в психолога со всем экипажем, — грустно усмехается он, и в коротком молчании Лее почему-то слышится, что психолог из неё так себе. — Но я понял. Возьму себя в руки.

    Джефф подмигивает ей совершенно не весело и, сняв её руку со своего плеча, слабенько сжимает в кулаке. Пальцы, скрюченные от холода, расслабляются от тепла его руки, и Лея с трудом сдерживается, чтобы не прижаться к Джокеру целиком — всем озябшим телом, лишь стискивает постукивающие зубы сильнее.

    — Ты чего? — хмурится он, когда зубы предательски клацают слишком громко.

    — Х-холодновато здесь у вас, — фыркает Лея, поддувая прядь, вывалившуюся из растёрпанной шишки.

    СУЗИ беззвучно лопается в воздухе и возвращается в тот же миг.

    — Отопительные системы работают в штатном режиме… — Она озвучивает эту информацию так медленно, что, наверное, обладай телом, лицо её и поза выражали бы крайнее недоумение. — Вероятно, дело в перенесённом стрессе. Однако ваши обычные реакции на стресс несколько отличны.

    Лея Шепард пожимает плечами и опускает взгляд. Чтобы её так колотило не от собственных воспоминаний — от воображаемой боли, перенесённой кем-то, плющило и морозило от чужой пустоты, она не может вспомнить, как ни пытается.

    Наверное, никогда прежде и не было.

    — Шепард просто не стоит бегать по кораблю полуголой, — своевременно появляется в проёме Джейкоб, впервые позволяя себе фамильярность, и швыряет в её сторону чёрную олимпийку. — Держи, оденься. Ты оставила это в оружейке, когда собиралась на Омегу.

    Озябшие руки Лею не слушаются, Джокер ловко перехватывает олимпийку в полёте и с показушной небрежностью накидывает на её дрожащие плечи:

    — Да, кэп, прикройся. А то кое-кто боится увидеть в себя женщину, а в себе мужика.

    И хотя Джокер при этом коварно щурится в сторону Джейкоба (а тот скрещивает руки на груди и фыркает слишком поспешно, чтобы посчитать, что это его не задело), сам ненадолго сжимает плечи Леи в неловком полуобъятии. Джейкоб тем временем проходит в противоположный конец стола и принимается докладывать, принципиально глядя в потолок:

    — Миранда сказала нам проверить всю «Нормандию» на наличие выживших или не очень.

    — Ну как? Нашли? — с мрачным ехидством переспрашивает Джокер.

    — Нет. И поэтому она летит сюда ещё более разъярённая, чем вы расстались, Шепард.

    — Интересно, чем ты успела её разозлить…

    Лея Шепард соскальзывает со стола и, придирчиво снимая с олимпийки собственные тёмно-рыжие волосы, как бы между прочим отвечает:

    — Просто я очень торопилась… Сюда. Может быть, даже несколько безрассудно.

    — Угу, — тяжело вздыхает Джейкоб, которому, видимо, пришлось отдуваться перед Мирандой вместо Шепард. — Она сказала, что если бы здесь кто-нибудь из Коллекционеров остался, то тебя бы уже не было. А она не для этого так долго тебя восстанавливала.

    Джокер переводит взгляд с Джейкоба на Лею, мотает головой и, в одно мгновение помрачнев, прячет глаза под козырьком кепки. А Лея Шепард неуютно прячет озябшие руки в просторные карманы и наваливается спиной на стену.

    Она впервые за этот год точно знает, что делать дальше.

    Лея Шепард не оставит свой экипаж на расправу Коллекционерам, а Джокера — бездне вины.

  • Коллекция

    2185 год, «Нормандия»

    Прислонившись плечом к стене, Лея Шепард из рубки пилота наблюдает, как друг за другом в стыковочном отсеке «Нормандии» пропадают члены команды, подобранной Призраком. На Цитадель спешит сойти каждый. Даже Тейн, предпочитающий созерцать в одиночестве, торопится повидаться с сыном до суда; даже Самара, предпочитающая затворничество и медитацию, вполголоса уведомляет Шепард о важной встрече. Только Тали остаётся заниматься обновлением щитов «Нормандии» в инженерном отсеке, в лаборатории продолжает что-то химичить с бронёй, мурлыча себе под нос комическую песенку, Мордин Солус, да Гарруса от калибровки за гребни не оттащишь.

    Когда ворота шлюза герметично смыкаются и блокировка успокаивающе подмигивает красным, Лея Шепард позволяет себе облегчённо выдохнуть, затылком утыкаясь в косяк, а Джокер с едким смешком разворачивается на кресле.

    — Целая команда профессиональных убийц, капитан… — Джокер шумно, с наслаждением вздыхает и продолжает с едким смешком: — Ты их всех в одном магазине скупаешь, что ли? Может, тебе лучше начать коллекционировать значки или что-нибудь ещё, более… Безопасное?

    У Джеффа Моро язык без костей.

    Лея Шепард понимает это немедленно; сам Джокер — секундой позже, когда Лея Шепард, вспышкой (в самом прямом смысле, потому что приборную панель неподалёку от неё коротит и СУЗИ начинает гудеть о неполадках), проносится через БИЦ к лифту, от греха подальше. За спиной гремит кресло первого пилота, с которого Джокер впопыхах, очевидно, не может встать, но Лея даже не оборачивается. Лишь стискивает зубы.

    Когда двери капитанской каюты беззвучно смыкаются за спиной, Лея Шепард кидается к рабочему столу и обеими ладонями бьёт в столешницу. Под кожей клокочет тёмная энерегия, металл искрится, опасно дрожат голо-экраны терминалов, а корабль Серого Посредника прямо-таки норовит взлететь. Лея сильнее сжимает челюсти, опускает голову и выдыхает, приказывая биотике успокоиться.

    Она сама не своя после «Лазаря», и процессы, всегда протекавшие как будто бы в фоне, сейчас отчётливо ощущаются: и покалывание в районе затылка, и холодок, скользящий по нервным окончаниям спинного мозга, и жгучие импульсы-вспышки на отростках нервов… Сокращение мышц кажется болезненней обычного: энергия, почти проступившая сквозь кожу, вливается обратно неохотно. От этого слегка кружится голова. Лея Шепард сердито хлопает по столу ещё раз и вынимает из-под столешницы М-6.

    Руки двигаются бездумно, на автомате, даром что пистолет новый. С тихим пощёлкиванием отходят друг от друга детали, под пальцами нагревается холодный бездушный металл, и Лея начинает понимать, что Гаррус находит в калибровке.

    Умиротворение.

    Разложив на столе детали «Палача», Лея Шепард тяжело падает на край стула и взъерошивает волосы. На пол со звоном градом сыплются шпильки из низкого пучка.

    Звяк. Звяк. Звяк.

    Как опустошённые термозаряды. И почти в такт минимал-техно, на грани слышимости вибрирующему в стереосистеме.

    Лея закрывает глаза и, глубже зарываясь пальцами в густые посечённые волосы, стискивает голову до туповатой боли.

    У неё давно не было таких вспышек.

    Никогда, с того момента, как ей поставили первый имплант.

    Лея Шепард всегда контролировала себя. Даже когда упрямо шла на N7 и над ней потешались однокурсники. Даже когда Рекс наставлял на неё заряженный ствол. Даже когда тень Кайдена ночами являлась в кошмарных полуснах. Даже когда Совет лицемерно заявлял, что её помощь была неоценима, блокируя «Нормандию». Даже когда Грюнт размахивал пушкой перед её лицом на её корабле. Даже когда Эшли в лицо кричала обвинения в предательстве. Даже когда Призрак отправил их в ловушку. Она ничего не сделала, хотя ей было намного больнее, намного сильнее хотелось кричать и швыряться сгустками энергии, потому что контролировала себя.

    А сегодня, на колкость Джокера — такой пустяк, обычно скрашивающий будни, — едва ли не взорвалась. Как сумасшедшая.

    Лея растирает ладонями лицо и, вплотную придвинувшись к столу, принимается собирать «Палач» обратно. Так же бездумно, практически не глядя, доверяя лишь движениям рук и размеренным щелчкам в местах, где деталь стыкуется с деталью.

    Кончиками пальцев Лея скользит по царапинам на корпусе «Палача» и криво усмехается.

    Джокер потешается — ему смешно. Им всем — или смешно, или спокойно, или счастливо, или вольготно здесь, на просторной «Нормандии» под мрачным крылом «Цербера». А у Шепард по всем укромным уголкам и просторным каютам «Нормандии» оружия припрятано немерено, потому что с такой командой не угадать, когда в очередной раз тебе в лицо ткнут дуло штурмовой винтовки, швырнут в тебя биотическим шаром, решат из мести поджечь каюту или вовсе попытаются убрать, не имея в виду ничего личного.

    Лея Шепард уже не знает — осторожность это, предусмотрительность или паранойя.

    Просто когда она проверяет чистоту «Нормандии», старается держаться неподалеку от старой винтовки Заида (уж один-то выстрел она выдержит). Просто, проходя мимо Джек, прячет руки за спиной, чтобы успеть выставить барьер на всех, кто находится поблизости. Просто в левом грузовом просит установить пуленепробиваемые стёкла и старается держаться тайников. Просто каждый раз в отсутствие Тейна просит Джейкоба и Гарруса проверить, чтобы в системе жизнеобеспечения хранились только списанные или декоративные винтовки.

    Просто…

    Лея Шепард готова в любой момент бить и спасаться. Пускай даже все они говорят, что на её стороне.

    Двери каюты открываются сами почти беззвучно (видимо, забыла поставить блокировку), и термозаряд легко входит в магазин. Лея круто разворачивается на кресле, на ходу передёргивая затвор, но замирает, так и не успев поднять руку.

    Джокеру, однако, упорства не занимать. Он стоит на пороге капитанской каюты, предплечьем навалившись на стенку, и с мгновение шокировано таращится на «Палач» в руке Леи, прежде чем выдать с нервной, но дерзкой усмешкой:

    — Развлекаетесь, капитан?

    — А, нет, — Лея приподнимает уголки губ в искусственной улыбке и возвращает Джокеру колкость: — Просто проверяю готовность поддержать свою коллекцию в порядке, на всякий случай.

    Пистолет прячется под столешницу, и Лея Шепард поднимается с кресла, одним взглядом уступая его Джокеру. Но он остаётся стоять почти ровно, как положено провинившемуся офицеру перед старшим по званию.

    — Кажется, я что-то не то там ляпнул, Ш… Капитан. Извините.

    Поправив козырёк кепки, Джокер бросает на Лею Шепард короткий взгляд из-под бровей. От подчёркнуто официального обращения не по себе даже больше, чем от неудачной шутки. Лея легко подталкивает терминалы друг к другу, освобождая себе место на краю стола, и ещё раз кивает Джокеру на кресло.

    — Не бери в голову, — отмахнувшись, Лея поудобнее устраивается на столешнице. — Нервы ни к чёрту. Надеюсь, там всё в порядке?

    — Да, — расслабленно отмахивается Джокер и, пожав плечами, осторожно, немного неуклюже усаживается в Леино кресло. — Там просто небольшой перегруз системы. Но она уже всё починила. СУЗИ.

    — Я не хотела, — качает головой Лея и, покусав губу, уныло выдыхает: — Моя вина, что не сдержалась. Больше не повторится.

    — То есть выволочки не будет? — переспрашивает заговорщицким тоном Джокер.

    — Не сегодня, — усмехается Лея, складывая руки под грудью. — Ты был прав. На нашей «Нормандии» целая команда опасных наёмных убийц, террористов, преступников. И меня это правда злит. Злит, что я не могу послать Призрака на три известные буквы и пойти собирать свою команду… Потому что…

    Лея Шепард не договаривает — потирает шею и отворачивается.

    У Леи Шепард тонна причин, по которым она не может собрать свою команду, но веская и весомая всего одна: «Цербер». Желтый ромб на чёрном фоне — клеймо террористов, убийц, учёных-садистов, тайно выполняющих бесчеловечные заказы на благо человечества; веское основание для Эшли Уильямс назвать Шепард в лицо предательницей и преступницей… И проект, возвративший к жизни её, Лею Шепард, и всех тех, кто скорбел по ней.

    — Шепард? — хмурится Джокер не столько сочувственно, как Лиара, сколько в недоумении.

    Лея Шепард растерянно выдыхает, неуютно передёргивая плечами, и взгляд скользит по армейским жетонам, такие же искорёженным, холодно поблескивающим в холодном свете прикроватной лампы, как те, что она собрала на Алкере. Лея жмурится и мотает головой:

    — Я ведь офицер Альянса, Джефф. А вынуждена работать с Цербером. Я, может, и… — Лея проглатывает это невесомое слово, леденящее душу и ей, и всем, кто попрощался с ней два с лишним года назад. — Но не забыла, что они сделали.

    — Я тоже. Они спасли нас с тобой, когда Альянс плевать хотел. Тебя вернули из космоса, меня — в космос.

    — Дело не в этом. Не в должности, которую я занимала, не в Альянсе… Я ведь выросла в семье офицеров Альянса, — Лея мечтательно улыбается, по-ребячески мотая ногами в воздухе, — честность, благородство, покорение новых планет, армейское братство, верность… А я…

    Лея Шепард мысленно прикусывает себе язык — наяву царапает короткими ногтями столешницу в раздумьях. Она совершенно трезва, но на душе тошно и приоткрыть Джокеру душу хочется так, как будто бы она выпила подряд стопок пять иласы. А он благоговейно молчит — всё-таки тонко чувствует момент, когда действительно стоит обойтись без острот и вопросов — и внимательно, совершенно серьёзно смотрит.

    И Лея Шепард сдаётся этому открытому взгляду живых ярко-зелёных глаз:

    — Я никому не могу на этой «Нормандии» верить. Все, кого я знала — изменились. Остальные, согласись, мало похожи на солдат и офицеров Альянса. Как таким доверять?

    Джокер обмирает на мгновение, морщится, как будто в мыслях перебирает весь экипаж церберовской «Нормандии» в попытках найти достойного кандидата, досадливо кривится, но, мотнув головой, всё-таки с грохотом придвигается к столу вплотную:

    — Я тебя понимаю, капитан. Приструнить кучку преступников, чтобы спасти Галактику, задача непростая. Но ты справляешься, правда. Сама посуди: Джек ещё не разнесла ядро «Нормандии» и даже не закрасила логотип «Цербера» кое-чем менее приличным. Грюнт периодически висит на видеосвязи с Рексом, и кроме того разбитого стекла, убытков нет. А Касуми пока не продала ни одну запчасть с «Нормандии» на чёрном рынке. — Джокер шумно выдыхает и аккуратно ударяет Шепард кулаком в предплечье. — Кроме того… Я с тобой, капитан. Что бы ни случилось. Веришь мне?

    Последний вопрос Джокер не задаёт — выдыхает полушёпотом, опасаясь не то самого вопроса, не то ответа на него. А Лея Шепард и не отвечает: она с тонкой, мягкой, живой улыбкой накрывает его плечо ладонью и коротко вздрагивает, когда ладонь Джокера ложится сверху.

    Лея Шепард руку не отдёргивает, Джокер тоже не убирает.

    Лея смотрит в его глаза, не в силах перестать улыбаться, и умоляет себя запомнить этот миг: тёплая мягкая ладонь, накрывающая её мозолистые обветренные пальцы полностью, и необъяснимое тепло, бьющееся под сердцем. И вспоминать его каждый раз, когда среди ночи её тянет проверить пистолет под кроватью.

    Потому что если не доверять совсем никому, кроме «Палача» в укромных местах, совершенно точно можно свихнуться, затеряться в таких чёрных дырах, что никакой Серый Посредник не сможет отыскать, никакая Миранда ни с каким «Лазарем» не вытащат.

  • В кресле второго пилота

    2183 год, система Хок — «Нормандия»

    Лея Шепард не может спать. Даже глаза на минутку сомкнуть не может без того, чтобы увидеть райские пейзажи Вермайра, пожираемые ржавыми волнами ядерного гриба. И фигуру лейтенанта Аленко. Кайдена. Он стоит в самом центре взрыва, молча смотрит на неё самыми честными добрыми глазами, полными восхищения и заботы, улыбается краем губ, как бы убеждая: всё будет сделано, мэм, в лучшем виде.

    Незаметно — на фоне лопающихся, как мыльные пузыри, гетов и агонии тропических деревьев — его глаза стекленеют, из уголка губ по подбородку прокладывает тёмную кривую дорожку кровь, румянец смущения трупными пятнами разъедает бледное лицо, и улыбка застывает посмертной маской, которой у Кайдена и не было. А Лея Шепард подскакивает на кровати с сердцем, больно бьющимся в ушибленные ребра, и захлебывается воздухом.

    Старая футболка неприятно липнет к влажной спине, кружится голова и немного подташнивает — контузия, полученная на Вермайре, требует покоя и постельного режима, но Лею от одной мысли о сне выворачивает наизнанку уже третьи корабельные сутки.

    Лея решительно сползает с кровати, наспех натягивает спортивные штаны и, кутаясь в большую олимпийку, в которой приходилось гоняться за нормативами N7, выскальзывает из капитанской каюты.

    Лея Шепард планирует на цыпочках прокрасться мимо столовой в медотсек и, стоически выдержав укоризенно-обеспокоенный взгляд доктора Чаквас, взять там снотворное, чтобы наконец поспать. По жилой палубе разносятся взрывы смеха — людского гогота и саларианского подергивающегося хехеканья — после трех суток тишины такие громкие, такие живые… Кажется, культурный обмен между саларианскими солдатами и служаками Альянса происходит эффективно, и Лее не хочется этому мешать.

    Лея Шепард кривит губы в усмешке, отчего-то горчащей на языке, решительно меняя маршрут. Вдоль стены она поднимается по лестнице на капитанский мостик, дежурные приветствуют её короткими кивками. Проекция Галактики мерцает пыльными точками звёзд и жемчужинками планет. «Нормандия» мигает неподалёку от Вермайра, и Лея Шепард содрогается: надо убираться из этой системы как можно скорее.

    Взъерошив тяжёлые мятые волосы, Лея потягивается и душит зевок прямо перед беззвучно разъезжающимися дверьми в кабину пилота.

    — Шепард?

    Джокер, очевидно, выхватил среди звёзд на темном стекле её силуэт; Лея, не ожидавшая его здесь увидеть сейчас, пока «Нормандия» просто болтается в безвоздушном пространстве, подпрыгивает на месте.

    — Джокер?

    — Чудно! Вот и познакомились! — привычно зубоскалит Джокер без особого задора. — Что-то случилось, капитан? Новые вводные?

    — Нет. Я просто…

    Лея Шепард растерянно оглядывается, но решает остаться: в конце концов, зачем-то же она сюда пришла. Поэтому, пряча руки подмышки, садится в холодное потертое кресло второго пилота. Кресло Кайдена Аленко. И бездумно пялится в черноту бесконечного космоса, пока Джокер торопливо сворачивает лишние панели и окна.

    Обычно Лее не составляет труда различить звёзды и сплетения созвездий, всё детство сопровождавшие её в иллюминаторах кают, но сейчас она смотрит мимо них — видит лишь пустоту, от которой по коже расползаются холодные мурашки.

    — Капитан? Всё… В порядке?

    Слишком мягко. Слишком обстоятельно. Слишком тихо, на грани беззвучия. Лея Шепард впервые слышит, чтобы Джокер, без стыда и совести по общей связи осыпающий остротами вулканы Терума и холодность Новерии, мерзость Торианина и вечное недовольство Совета, говорил так предельно аккуратно. Говорил не в пустоту, как бы размышляя, а обращался к ней. И от этого Лея на миг теряется. А Джокер уже и сам находит ответ. Прикусив изнутри уголок губы, он глухо посмеивается:

    — Я имел в виду… Простите, капитан. Дурацкий вопрос. Ни хрена же не в порядке.

    «В яблочко…» — думает Лея, но сил ответить не находит: едва-едва кивает, потирая переносицу.

    — Как вы… Держитесь?

    Он произносит это медленно, с возрастающей на каждом слове интонацией, так что непонятно, интересует его состояние Шепард или её способ не сойти с ума от серной кислотой разъедающего душу сожаления.

    Способа, к сожалению, у неё нет.

    Поэтому Лея Шепард неопределённо ведёт плечом и, обняв себя за плечи, задушенно хрипит:

    — Не знаю… Как-то.

    — А Аленко-то прав. Был. Невероятная… — вполголоса бормочет Джокер, отворачиваясь к панели управления.

    И хотя он скорее притворяется, что не хочет быть услышанным, а сам косится на неё, скрытый тенью козырька кепки, Лея переспрашивает:

    — Что? Лейтенант, — Шепард качает головой и торопливо поправляется. — Кайден… Он говорил обо мне с вами?

    — Не то чтобы. Да я и не слушал, — Джокер даже снимает кепку и усиленно чешет затылок, видимо, пытаясь придумать ответ, а потом выдыхает то, в общем-то, что Лея и ожидала услышать: — Он восхищался вами, капитан. Да вы и сами прекрасно знаете. Все знают.

    — А я его убила.

    Лея Шепард впервые произносит это вслух. Психотерапевты, работавшие с ней после Акузы, обещали, что после озвучивания навязчивой болезненной для психики мысли должно стать легче, пускай и ненамного (остальное исправят лекарства). Однако Лею Шепард перетряхивает, к горлу поступает едкий ком непроронённых слёз, и она обнимает себя за плечи.

    — Его убили не вы, а Сарен…

    Джокер произносит эту (её!) фразу неуверенным полухрипом и дёргает уголком губ в подобии ободряющей усмешки.

    — Боюсь, со мной это не сработает, Джокер, — качает головой Лея; уголки губ сами устало приподнимаются в ответ.

    — Жаль.

    Джокер откидывается на спинку кресла и разворачивается всем корпусом к Шепард. В его зелёных глазах Лее на мгновение чудятся райские пейзажи Вермайра, и она, словно заворожённая, не в силах отвести взгляд впивается короткими ногтями в плечи. Боль тупая, но достаточная, чтобы не позволить ей провалиться в Вермайр! Не сейчас!

    — Капитан. Я знаю: вам пришлось нелегко. Сделать такой выбор… Между Кайденом и Уильямс. Это, наверное… — голос Джокера срывается на сип, и он на секунду сжимает переносицу, собираясь с мыслями. — Простите, капитан. Не знаю, смог бы ли я.

    — Это не выбор, — шепчет Лея Шепард, шумно и глубоко втягивая носом воздух. — Если бы я могла выбирать, Кайден вернулся бы. Тоже. Я только надеюсь, мне не придётся пройти через это. Снова.

    — Нет! Я не в том смысле… Я не виню вас, капитан! Просто… Ситуация и вправду херовая. Это нелегко. Я даже представить не могу, каково вам.

    Джокер болезненно морщится, утыкается затылком в подголовник и, надвинув козырёк кепки почти на кончик носа, сжимает кулаки едва ли не до хруста. Кажется, ещё немного — переломает все пальцы.

    — Джокер… Такого больше не повторится. Я не допущу.

    И хотя Лея Шепард полушёпотом пытается окликнуть Джокера, это обещание в первую очередь — для неё. Он как будто тоже понимает это и тщетно пытается полушутливо отворчаться:

    — Знаю-знаю. Возьми себя в руки. Я это и пытаюсь сделать.

    Джокер разжимает кулаки с откровенно нервным смешком. Красные пальцы подрагивают, и Лея Шепард рывком перевешивается через подлокотник, чтобы коснуться их. У Джокера сухая горячая кожа, а торопливый неровный пульс бьётся прямо в ладони. И Лее вдруг хочется накрыть его руку своей, бережно сжать эти умелые пальцы и не отпускать, пока не придёт время заставлять «Нормандию» плясать, пока не придёт время заставлять Сарена расплачиваться.

    Пока не придёт время ей уходить, Джокеру — оставаться.

    — Джокер, — выдыхает Лея, пылко хватая его за запястье. — Ты мне нужен.

    Джокер крупно вздрагивает, в кончики пальцев вбивается не пульсация сердца — очередь штурмовой винтовки. Жар оплеухами впечатывается в щёки, кровью ударяет в виски, раскаленными иглами ввинчивается под ногти. Немыслимо. Слишком мягко, слишком нежно — не по уставу.

    Лея отдергивает руку и вжимается в спинку кресла Кайдена, желая с ним слиться. А Джокер приподнимает двумя пальцами козырёк кепки и уже с привычной уверенностью усмехается в ответ:

    — Так точно, капитан. Не переживайте, я буду рядом, чтобы надрать зад этому ублюдку Сарену. И спасти ваш, в случае чего.

    Лея Шепард смеётся. Коротко, неровно и, наверное, не столько от радости, сколько от жара и холода, вперемежку бьющихся под кожей, от дрожи, сковывающей тело. Однако — смеётся.

    — Думаю, если мы говорим о столь высоких категориях, то можем оставить формальности. — Сквозь смех отвечает она, но тут же прикусывает губу и сдержанно добавляет: — Наедине.

    Джокер скептически приподнимает бровь, будто бы за эти месяцы ни разу не нарушал субординации и безо всякого разрешения капитана, а потом заявляет возмутительно авторитетно, придвигаясь к панели управления «Нормандией»:

    — Тогда… Тебе бы поспать, Шепард. Выглядишь… Ужасно. А я пока вытащу нас отсюда.

    — Очень мило, — фыркает Лея Шепард, но не признать его правоту не может хотя бы потому что сама последний раз смотрелась в мутное зеркало своей душевой заплывшими от беззвучных слёз глазами. — Сейчас. Только немного посмотрю, как работает самый лучший пилот человечества.

    — Смотри! Ты убедишься, что со мной тебе повезло!

    Джокер самодовольно усмехается и, опустив козырёк кепки, одно за другим подвешивает в воздухе окна состояния «Нормандии». Лея Шепард удобнее вытягивается в кресле второго пилота и кутается в потёртую олимпийку N7.

    Лее Шепард не нужно убеждаться, что с Джокером ей невероятно повезло.

    Лея Шепард прекрасно знает, что Джокер неповторим.

    «Как и каждый из команды, — напоминает она себе. — Как и каждый…»

  • Повелительница бурь

    Повелительница бурь

    Элис и море. Они связаны прочнейшими цепями — даже более крепкими, чем узы церковного брака.

    Элис не может долго находиться на земле. Горячий оранжевый песок пляжей Тортуги и раскалённые каменные дороги очень скоро заставляют Элис морщиться и прокусывать до крови обветренные губы: каждый шаг отдаётся тупой болью во всём теле и раскалённым металлом в крови. Элис знает, что дело в метке манты, родимым пятном растёкшейся по левому предплечью.

    В шестнадцать лет они с отцом-капитаном попали в жуткий шторм и потерпели кораблекрушение. И тогда Элис, захлёбываясь горькой водой и солёными слезами, глядя в небо, возносила не мольбы Господу, а клятвы повелителю морей. Они с отцом не должны были умереть: дома остались матушка и трое сестёр, которые жили только заработком отца.

    Сейчас Элис не пытается вспомнить, что она тогда нашептала горькой бурлящей воде, из-за чего её с отцом вынесло на раскалённый песок каменистого пляжа. Но она отлично помнит холодную хватку длинных полупрозрачных пальцев на предплечье и чёрный плащ, от которого пахнет ночью и морем.

    Он соткался из мутной штормовой воды, вышел на берег, крепко сжал её руку, заставляя морщиться от боли и скрипеть песком на зубах. Тогда она не знала, что ей явился сам Морской Дьявол и что она заключила вечный договор.

    Теперь она целиком и полностью принадлежала морю. А оно — ей.

    Но впервые Элис поднимается на борт корабля с тяжёлым сердцем.

    Полутрезвая команда встречает её радостными сотрясаниями сабель.

    — Наш бесстрашный капитан! — каждое слово режет сердце на живую, Элис морщится и неосознанно чешет метку. — Погиб! Ни один лекарь не в силах был ничего сделать. Но он ушёл достойно. Как настоящий капитан! Как ваш друг и как мой супруг! Пришла пора выбрать нового капитана! — дыхание прерывается, и перед глазами Элис на секунду возникает бледное обескровленное лицо супруга, покойного супруга, его холодный поцелуй на метке и просьба командовать его кораблём. Элис обводит команду тяжёлым взглядом и откидывает назад медно-рыжие выцветшие волосы, говорит тише: — Он желал, чтобы это была я…

    На палубе воцаряется гробовая тишина. И даже треск волн о борта становится как будто не слышим. Элис знает: всё дело в том, что сейчас Морской Дьявол наблюдает за ней.

    Тянущим холодом метка реагирует на его присутствие.

    — Да здравствует новый капитан! — кричит квартирмейстер «Шторма», и к ногам Элис приземляется потрёпанная широкополая шляпа мужа.

    Элис заботливо отряхивает её, и надевает, лихо заламывая поля.

    — Клянусь Морским Чёр-ртом, — протягивает она, хищно скалясь, и с лязгом вынимает из ножен саблю: — Мы зададим жару всему миру похлеще Чёрной Бороды!

    И под её громкие и отрывистые приказы команда приходит в действие. С лязгом поднимается якорь, рубятся канаты, поднимаются белые паруса и белый флаг с чёрным мантой.

    — Куда держим курс, капитан? — почтительно спрашивает квартирмейстер, занимая место у штурвала.

    — Держим нос по ветру, ребята! — кричит Элис, опьянённая солёным запахом моря и горьковатым привкусом ветра на языке. — Морской Дьявол сам приведёт нас к добыче.

    Команда ни на секунду не сомневается в её словах, а лишь усерднее начинает работать.

    Ей не нужно переодеваться в мужчину, как Мэри Рид.

    Ей не нужно осаживать супруга и отсекать ему пряди волос на глазах всей команды,как Энн Бонни.

    Потому что она не Мэри Рид, не Энн Бонни. Она Элис Дрейк — повелительница бурь. И должница Морского Дьявола.

    Волны сами выносят их к добыче: огромный галеон с рабами и работорговцами маячит на горизонте уже через три дня пути. Команда недоверчиво присвистывает и бормочет, что Элис, должно быть, действительно помогает Морской Чёрт. А Элис с самодовольной усмешкой теснит квартирмейстера у штурвала и готовит ловкий бриг к абордажу.

    ***

    Элис аккуратно переступает через трупы работорговцев, морщась от их крови, как от отравы, и внимательно прислушивается к шёпотку спасённых пленников. Здесь не только африканцы из колоний — здесь полно и белых разбойников. И все они шепчутся об «особом» пленнике, посаженном в трюм.

    В трюме темно и сыро. Слабый свет с палубы падает на худого полуголого мужчину, чья грудь и спина покрыта уродливыми шрамами от ударов кнута.

    Освободив его от кандалов, Элис отходит в сторону и, приподняв широкополую шляпу, с нежной и снисходительной усмешкой на обветренных губах смотрит в глаза освобождённого пленника, потирающего руки. Элис видит в них хрусталь северных морей.

    — Кому я обязан? — хрипит пересохшим голосом пленник.

    — Капитан Элис Дрейк! — Элис потрясает влажными просоленными волосами и протягивает загрубевшую ладонь для знакомства.

    — Повелительница Бурь? — пленник вскидывает белёсые брови и шутливо-галантно касается сухими губами её ладони забытым жестом. — Большая честь. Капитан Джейкоб Уордроп.

    — Что забыл Любимец Севера в жарких краях? — Элис приподнимает одну бровь и скрещивает руки на груди.

    — Искал встречи с тобой, — разводит руками Джейкоб, вставая прямо в клочок света. — Как видишь, Любимец Севера остался без корабля, без команды, но, как видно, не без удачи!

    А Элис видит запёкшуюся кровь по всему его телу, и холодная дрожь на миг прошибает её.

    — В честь такого события предлагаю по возвращении на Тортугу выпить пару пинт рома! — салютует найденной в трюме бутылкой вина Джейкоб и жадно прикладывается к горлышку.

    Метку на руке пронзает торопливой колкой болью.

    Морской Дьявол здесь. Он всё слышит.

    Элис, морщась, смахивает тяжёлые пряди с груди и ставит руки на пояс, покусывая разбитую губу. Она боится, что удачи Морского Дьявола не хватит на них двоих. Боится, что он не доживёт до следующего дня после пьянки, поэтому качает головой и взмахивает рукой с меткой:

    — Извини, Джейкоб. Выпьем в моей каюте. На земле я чувствую себя чужой.

    Взгляд Джейкоба на секунду замирает на её предплечье, а потом он как бы случайно разворачивается к Элис полубоком, и она видит на его плече чёрную, так похожую на её собственную.

    — Не бойся, Морской Чёрт, — запрокидывает голову и надрывает горло опьянённый радостью и крепким вином Джейкоб. — Она будет работать только на тебя! И душу свою отдаст только тебе! — а потом поворачивается к Элис, и глаза его горят болезненным пламенем: — Имей в виду, Элис, за твою жизнь и удачу, ты будешь платить дорого и долго.

    Элис, глядя на шрамы Джейкоба, кивает и поправляет шляпу. Она кажется тяжёлой, как будто её выплавили из всех монет, которые бряцали в срезанных кошельках работорговцев, которые они обменяли на украденные товары, которые они тратили на выпивку и веселье.  Джейкоб подмигивает Элис, с грохотом отпинывает в сторону опустошённую бутылку вина и по-свойски приобнимает её за плечо.

    Они выходят на палубу вместе, и волны перестают лихорадочно и исступлённо биться о борта галеона.

    Вечером они вместе пьют в каюте и рассказывают, как согласились на сделку с Морским Дьяволом.

    А потом их пути расходятся. Джейкобу Уордропу ни по чём айсберги и холод.

    Элис Дрейк ни по чём волны-убийцы и тропические дожди.

    Но им обоим нет места на суше.

    Они прощаются. Элис вступает на бриг «Шторм», чтобы дальше отправиться грабить и оставляет часть команды Джейкобу. Он, в дорогой одежде главного торговца, стоит за штурвалом переименованного галеона и готовится идти переоснащать корабль.

    Они прощаются и крепко пожимают друг другу руки, точно зная, что увидятся, когда придёт время держать ответ перед Морским Дьяволом.

    Раз в несколько лет Элис возвращается на Тортугу почти без команды, но с роскошным кораблём, набирает новых людей и снова выходит в море, бесстрашно бросаясь в убийственные волны и успешно грабя любые корабли.

    Ночами она чувствует, как холодит кровь метка Морского Дьявола, и знает, что время, отведённое ей, быстро уходит. Во снах Элис часто стоит на холодном песке каменистого пляжа и видит на горизонте огромный галеон, сотканный из волн и тумана, который рассекает спокойную гладь волн и каждый год приближается к ней.

    И Элис знает, что должна бороться, грабить и отправлять на дно трусливых толстосумов.

    Потому что, когда призрачный галеон всё-таки достигнет берега, она должна доказать, что достойна вступить на его палубу и занять место у штурвала, а не сойти в рундук мертвеца.

  • Прощание

    2185, Ванкувер

    Берцы рвано всхлипывают в лужах. Ванкувер утопает в ледяном дожде, и Лея прячет руки подмышки.

    Спустя месяц заключения и месяц приёма биотических блокаторов, от которых мутит сознание и желудок, ей наконец разрешили прогулки — и Лея Шепард до сих пор не может этому поверить и пользуется каждой возможностью, как впервые. Лейтенант Вега уныло плетётся след в след и тяжело сопит, но отказать ей не имеет права: распоряжение сверху.

    Они ежедневно совершают круг почёта вокруг штаб-квартиры Альянса: трава льнёт к серой земле, расплывающейся в грязь, неравномерно шумят капли по лепесткам редких деревьев, рассаженных в круг почётными офицерами, из затонированных стёкол за их движением следят сотни пар глаз. Солдаты, офицеры, генералы — Лея холодком вдоль позвоночника ощущает эти взгляды, но головы поднять не смеет.

    Она идёт, сложив руки за спиной и глядя под ноги, на чёрный асфальт, растворяющийся в бесконечном потоке воды, потому что не знает, как себя вести. Она не офицер больше (или ещё?), не капитан (какой капитан без корабля?), не заключённый, но и не свободная.

    Лея Шепард понятия не имеет, кто она. И что будет дальше.

    Но по крайней мере, она знает, что нужно сделать сегодня.

    Хотя она, конечно же, опоздала…

    Лея поворачивает налево. Джеймс Вега притормаживает, но ладонь на рукоять пистолета не кладёт — хотя так сделал бы любой из лейтенантов, что сейчас наблюдают за ними в окно. Лея замирает. Перед нею — аллея из маленьких ёлочек, насаженных тесно-тесно, как койки в каютах. И дальше — поворот.

    Она бывала здесь лишь однажды, в юности: сразу после Мендуара, едва оправился отец, поехали навестить его боевых товарищей, — однако дорогу почему-то до сих пор помнит.

    — Шепард, мы отклонились от прогулочного маршрута.

    — Знаю, лейтенант, — Лея туго сглатывает ком, царапающийся в горле. — Думаю, вас за это не накажут.

    — Вы думаете… — странно хмыкает Вега, но нагоняет её в пару шагов.

    Чем больше Лея наблюдает за ним, тем сильнее убеждается в мысли, что это Андерсон привёл этого лейтенанта в её караул. Он относится к ней слишком по-другому: не как к террористке, экстремистке и прочим -исткам, вписанным в её личное дело в качестве обвинения. В его голосе, жестах, поведении проскальзывает странная смесь страха, трепета и восторга. Все вокруг закрывают на это глаза, а Лея Шепард обессиленно поскрипывает зубами.

    Она не достойна.

    Не теперь. Не после всего…

    — Лейтенант, — Лея оборачивается и смотрит на него прямо, покусывая опухшие и почти бесчувственные губы. — Мне нужно. Туда.

    Лея больше ничего не говорит, но карие глаза Веги понятливо темнеют. Он знает.

    Лее кажется, все вокруг знали, кроме неё. И она даже не удосужилась проверить; и даже мама промолчала. Впрочем, наверное, и к лучшему, что мама рассказала ей обо всём только вчера. Иначе, быть может, «Нормандия» вернулась бы из-за Омеги с двумя цинковыми гробами. В одном было бы тело Мордина. А в другом — её.

    Берцы расплёскивают в разные стороны брызги. Кап-кап. Хлюп-хлюп.

    Лея сто лет не видела дождя. Фигурально, конечно: буквально — целую (новую!) жизнь. В колониях при моделировании погоды почему-то отдают предпочтение солнцу; иногда — лёгкому ветерку, щекотно играющемуся с искусственно пророщенными травами. А на Цитадели иногда, если выпадает время землянам моделировать погоду в Рождество, идёт снег. Щекотный, пушистый, и, конечно же, не холодный. Искусственный.

    Поддельный.

    Как и всё, как все на Цитадели.

    В дымящихся руинах Цитадели, когда механизмы ещё коротило, а солдаты Альянса доставали из-под завалов ещё тёплые, но уже неживые тела сослуживцев, Доннел Удина в тёмном повороте лабиринтов Цитадели недовольно жевал тонкие губы и обещал, что Шепард пожалеет однажды о том, что взяла на себя право приказать Альянсу защищать «Путь предназначения», спасавший Совет. Он говорил, что ей придётся едва ли не на коленях просить прощения у всех, кто пал, защищая инопланетных советников. Лея сверлила его взглядом исподлобья, обнимая себя за плечи: извиняться она не собиралась.

    Лея поворачивает ещё раз направо и оказывается в тупике.

    Голографическая стела — символ Альянса — пронзает верхушкой свинцово-тяжёлое небо. Бесчисленное количество имён, фамилий, дат сменяется каждую миллисекунду, превращается в бесконечный поток, похожий на проливной дождь.

    Война Первого Контакта, Скиллианский блиц, Акуза, битва за Цитадель — каждое кровопролитное сражение отпечатывается в памяти штаб-квартиры Альянса голубоватыми форменными буквами, портретом из личного дела и чертой между двух дат сотен, тысяч погибших солдат.

    Лея слышала, что была идея сделать её из гранита, по старым традициям, но от неё отказались.

    Неудивительно: ни одного камня на Земле не хватило бы, чтобы запечатлеть погибших в космических битвах.

    Лея Шепард делает шаг, а Джеймс Вега — нет.

    — Я подожду вас здесь, коммандер, — вытягивается по уставу он, когда Лея оглядывается через плечо.

    «Больше не коммандер…» — хочет в очередной раз напомнить Лея, но лишь обессиленно мотает головой.

    Ноги тяжело чеканят офицерские шаги. Лея не моргая глядит на мемориал, пока имена сливаются в единое полотно, растворяясь в воздухе, а потом отдаёт честь, как отсекает воздух вокруг себя.

    Пропадает шум, пропадает потрескивание, попискивание голографических табличек, и даже дождь как будто бы колошматит мимо.

    Лее остаётся два шага до панели управления — и они самые тяжёлые. Тяжелее, чем шаги до капитанского мостика после истязаний доктора Кенсон. Тяжелее, чем шаги навстречу Джеффу за пару часов до конца. Тяжелее, чем шаги в зале суда.

    Пальцы дрожат, пролистывая битвы. Но наконец находят её. Битву за Цитадель.

    У Леи дрожат ресницы, когда имена перестают стремительно сменяться и перед глазами застывают таблички. Лица, которые никогда больше не посмотрят на своих родных, улыбаются, двигаются на фотографиях.

    Фотографии живые. Они — нет.

    Лея Шепард не ищет того, кто ей нужен.

    Он находит её сам.

    Он смотрит на неё, как всегда, с тёплым прищуром, отфыркивается от кого-то и, рассмеявшись, складывает руки под грудью. На предплечье виднеются волны шрама от батарианского огнемёта.

    Лея Шепард знает, он бы не винил её. Он бы не требовал извинений, как того прочил Доннел Удина, он бы поднял её с колен, если бы она упала, он бы погладил её по щеке, если бы она опустила голову, он бы вытер слёзы, если бы она заплакала.

    Он бы запретил ей идти против данного в прошлой жизни слова.

    Но его больше нет.

    Ладонь касается бесплотной таблички, и от неё в кости вплетается замогильный холод.

    — Прости, — шепчет Лея.

    Голос срывается. Голографические буквы дрожат и расплываются каплями дождя, тают на бледных мозолистых пальцах.

    Систем Альянса майор

    Адам Алан Шепард

    22.07.2128-17.07.2183

    Отчаянные всхлипы захлёбываются в отдалённом грохоте грома, разрываются визгом спешащих куда-то аэрокаров живых…

    Лея прикрывает ладонью глаза, опускает голову и плачет.