VIKTOROOK

Чернобожья ночь патокой заливает окна мораниного терема. Не видно ни зги, только алые отсветы Навьего пламени, Кощеем зажжённого, пляшут вдоль стен. В тереме пахнет хвоей и морозцем. Морана волнуется. Сидит во главе стола, за которым зимы проводила в одиночестве, и шевелит губами, перебирает пальцами рукава, а в воздух взмывают морозные искры.

Бегство стремительное, вороватое, прикрытое чернобожьей тьмой, как плотным плащом, тревожит её, пущай она первой вскочила на коня Кощеева, едва заслышав его приближение, пущай она сама Даждьбога дурман-отваром опоила, чтобы спал сном крепким, богатырским, покуда петухи его не позовут, пущай она и слова не молвила против, и оттого она теперь задумчива и молчалива. Сбросив плащ на спинку стула, Кощей поднимается и кладёт на стол бурдюк с вином, а следом выставляет два кубка. Морана глядит на них безучастно.

— Неужели же не хочешь отпраздновать? — усмехается Кощей, накрывая ладонью горлышко, однако пробку не срывает. — Неужели же ты несчастлива?

— Неужели же это мне по судьбе, быть беглянкой? — вопрошает Морана в ответ и поднимается. — Неужели же матушка мне такую судьбу сплела? Неужели же так нить закрутила?

Белое платье, расшитое золотом, сияет в свете красного пламени. Половицы скрипят и стонут в унисон тревожным и быстрым шагам. С тяжёлым вздохом Кощей следует за ней. Они идут коридорами тёмными, комнатами пустыми. Морана двигается наощупь, и — кажется Кощею — сам терем перестраивается по её повелению. Кощей едва поспевает захватывать и зажигать снова навьи блуждающие огни.

— А коли и так? — кричит он вдогонку, когда белое платье растворяется за поворотом. — Разве же это плохо?

Морана замирает и оборачивается к Кощею.

— Отчего же только у меня всё так? — тихо вопрошает она. — Отчего Леле суждено позабыть всё, что случилось прежде? Отчего Живе суждено жить, как жила, принося радость людям и лишь тосковать по Даждьбогу, украдкой взирая на него на рассвете? Отчего лишь мне суждено быть клеймённой беглянкой, отравленной? Отчего мне суждено женой нелюбимого стать, а с любимым бежать с Чернобожьего благословения?

В её словах — молчаливая, едва сдерживаемая ярость, от которой воздух густеет и по спине Кощеевой цепкими коготками взбирается мороз. В её глазах дрожит озеро, чистое, прозрачное, хрустальное, встревоженное неосторожной рыбой. Морана едва ли не плачет, задыхаясь от несправедливости, от обиды, от боли.

Кощей делает скользящий шаг навстречу. Между ними — мгновение, воздух, тонкий и рвущийся, как паутинка. Кощей кончиками пальцев касается её волос, струящихся тьмой по плечам, и осторожно убирает назад. Морана замирает, как замирает всегда, если он вдруг невзначай или нарочно касается её. Замирает пугливым оленем, наблюдающим за нацеленной в него стрелой.

И как бы Кощею ни хотелось коснуться её обеими руками, облобызать её тонкие пальцы, залечить поцелуями ожоги поцелуев Даждьбожьих, прижать её к себе и укрыть своими объятиями, как укрыл он их от всего мира Чернобожьим плащом, он не смеет. Поглаживая кончики волос Мораны, Кощей отвечает ей также тихо:

— Оттого, что тебе по судьбе быть царицею Нави. Ты, дочь кузнеца, дочь огня, сумела тьму приручить, укротить так, что она ласковой кошкой тебе под руку льнёт, когда тебе нужно. Ты, жена Даждьбога, которого любят и девицы человеческие, и сестра твоя, не покорилась ему, не подчинилась. Ты своим путём следуешь, Морана, и этот путь ведёт тебя в Навь.

Улыбка трогает уста Мораны, и Кощей улыбается в ответ.

— Под покровом Чернобожьей непроглядной ночи мы сбежим. Я переведу тебя через Смороду в последний раз, чтобы посадить рядом с собой за столом и на престоле, ежели, конечно, не откажешься.

— Что же ты говоришь такое, Кощей, — качает головой Морана, и имя его из её уст звучит особенно сладко, как вино с южных берегов.

— Али ты не рада? Не желала этого?

— Желала? — перебивает его Морана, и звонкий смех дрожанием льдинок сотрясает безмолвный терем. — Я жаждала этого, Кощей! Жаждала, как земля в засуху жаждет воды! Жаждала, как моею зимой жаждут прихода Лели!

Морана говорит пылко, и глаза её темнеют от страстности. Кощей отпускает прядь волос и скользит ладонью по плечу. Морана дрожит. От холода ли, нетерпения ли, ужаса — Кощею неведомо. Он лишь хочет прижать её к сердцу и не отпускать во веки веков.

Но только лишь когда она возжелает.

— Тогда зачем вопрошаешь, Морана? Зачем ищешь другого пути?

— Оттого, что слова твои душу мне травят, Кощей. Разъедают её, терзают, мучают. А ну как Даждьбог в погоню кинется? А ну как нагонят нас, разлучат нас, и не видать мне Нави вовек?

Тело Кощеево каменеет, и он качает головой:

— Ежели погоню отправят — убежим. Дружину пошлют — отобьёмся. В царство Навье вторгнуться помыслят — ответим войною, — пальцы невольно сжимаются на плече Мораны. — Да только не отдам я тебя никому, Морана. Никому не посмею тронуть, воротить тебя… — он поскрипывает зубами и покорно вздыхает: — Ежели только сама не пожелаешь.

Морана накрывает его губы пальцами, и Кощей покорно умолкает. Она смотрит на него огромными, как пустынные снежные земли, глазами и умоляюще мотает головой:

— Слова твои — это яд.

Пальцы её слабеют, и Кощей подхватывает их, чтобы покрыть поцелуями белую кожу, острые костяшки. И, в перерывах между лобзаниями, вопрошает:

— Мне замолчать?

— Нет! Нет-нет! — пылко выдыхает Морана и вдруг всем телом прижимается к нему. — Не вздумай умолкать, Кощей. Говори, говори. Дай мне ядом напиться досыта.

— Всё, чего ты пожелаешь, — выдыхает Кощей ей в уста, касаясь их осторожным, несмелым поцелуем.

Вьюга опадает, меркнут Навьи огни, а терем вдруг перемещает их в опочивальню. Здесь кровать еловая с простынями хрустящими, холодными. Здесь ставни изукрашены луною и звёздами. И Морана уже тянется захлопнуть их порывом ветра, и Кощей уже распутывает петли на платье её, когда Чернобожий мрак прорезает яркая вспышка.

Морана отстраняется и шепчет:

— Даждьбог. Он близко.

Но в словах её нет больше ужаса, а в глазах — чистая ярость.