Пропитавшаяся пылью и дорогой одежда как будто вросла в кожу, и теперь поддавалась тяжело, неохотно. Шрамы болели сильнее.
Каждый — крупный и тонкий, свежий и старый, продолговатый и крупный, выпуклый и впалый — Мириам помнила наизусть. О каждом могла сложить песню, если бы была тщеславна и умела петь. Каждый перекатывался под загрубевшими пальцами, ныл от вечернего холодка, скользящего по обнажённой коже.
А свежие шрамы на руках в трепетании огня так и вовсе отливали кровью.
Мириам помнила недоумённое молчание Лелианы, когда её тонкие пальцы нащупали добрый наруч из рубцов, и знала, что однажды ей придётся о них рассказать.
Впрочем, Мириам было не привыкать.
У неё было много шрамов. И немало знакомых, перед которыми приходилось раздеваться.
Она рассказывала историю шрамов и Алистеру, и Лелиане, и Карону, и Хоу. И магистру, препарировавшему её и перегонявшему её кровь из сосуда в сосуд.
Рубашка Алистера, грубая, широкая, пропахшая пылью комода и чудом уцелевшая, обнимает тело отголоском воспоминания — даром что не своя.
И шрамы ноют сильнее. Только уже не на теле — там у Мириам их слишком много и она слишком привыкла рассказывать о них — на душе.
Свежая рана — Алистер — ещё не шрам: огромный такой рубец на половину души. Точь-в-точь тот, с каким она ступила на осквернённые земли Остагара.
От него сердце билось неровно, от него дрожащее пламя свечей казалось не бессмысленным трепыханием — трепетом улетающих, прощающихся душ. А белый воск, кривыми пятнами застывающий на поверхности комода, слезами. Знать бы только, чьими, если все слёзы Мириам уже пролиты.
Обняв себя за плечи, Мириам с ногами взобралась на кровать и долго смотрела на огонь.
Его всегда было слишком много. Он пожирал всё, что дорого, и рождал новые связи. Он голодным зверем облизывал ногу и разил врагов. Он уничтожал и воскрешал, разрывал и соединял, утешал и убивал.
Свечи сгорели почти до половины, когда чернота ночи затопила окна. Мириам передёрнула плечами и, оглядевшись, придвинулась к пламени ближе. Хотела было помолиться, хоть о чём-нибудь… Но так и выдохнула: слов совсем не было.
А потом, послюнявив пальцы, погасила одну свечу.
И устало ссутулилась в дрожащем полумраке.
Добавить комментарий