За шелестом страниц — перелистываемых воспоминаний — сумерки сгустились незаметно. Размашистые небрежные буквы, начертанные не то угольком от костра, не то огрызком пера, слились вдруг в одну нечитаемую вереницу тёмных знаков, и Мириам остервенело растёрла ладонями заплывшие от беззвучных слёз глаза, вдавила кулаки в опухшие веки и тихо размеренно задышала.
Не стоило ей всё-таки возвращаться к дневникам: собирать рассеянные по полу изуродованные временем, пылью, войной и тревожными месяцами, съёжившиеся испуганно листы, в тетрадь. Не стоило их прилаживать бережно и нежно один к одному, словно бы сшивала рваную рану на чьей-то коже. Не стоило листать страницу за страницей — окрашивать побелевшие от времени пятна на карте жизни.
Не стоило ей… Возвращаться.
Шмыгнув носом, Мириам отложила дневник на соседнюю подушку, теперь уже вечно холодную, и свесила ноги с кровати.
В полумраке подступающей ночи дом казался ещё более похожим на склеп их маленькой семьи из двух человек и собаки — безжизненный, холодный, изуродованный кривыми тенями, принявший в себя последнего живого человека, явившегося почтить память. Но всё-таки оставался домом.
Поэтому выходить и в сгущающемся сумраке оголодалого, выпотрошенного, вымученного войной Орлея брести до ближайшей хоть сколько-нибудь приличного постоялого двора, где её не ограбят и не узнают, было по меньшей мере бессмысленно. Да и совершенно глупо.
Практически наощупь Мириам вытащила огниво из верхнего ящика. Там же в пальцы попались длинные, чуть оплавившиеся, мягкие свечки — кажется, их они стащили с церемонии бракосочетания из роскошной церкви Старкхэвена.
Воспоминание полоснуло, что скальпель тевинтерского учёного по измученной коже — внезапно, поверхностно, но до тупой и глубокой боли. Сипло вдохнув, Мириам поставила свечи на прикроватный комод и щёлкнула огнивом.
Искра, другая — красноватое пламя взволнованно или, быть может, испуганно затрепетало на фитилях.
Мириам убрала огниво и принялась раздеваться.
Добавить комментарий