Фил с трудом дождался сообщения от Вари.

Он успел заехать домой, переодеться, закинуть в рот пару холодных маминых котлет и слинять из пустой квартиры никем не замеченный. На карте оставалось семьсот рублей с копейками — и неделя до карманных. Их родители стабильно выплачивали раз в месяц в одно и то же число вне зависимости от того, поссорились они накануне или семейный ужин прошёл спокойно, поэтому Фил без колебаний завернул в тренажёрку, открывшуюся неподалёку от школы.

Вообще-то каждый месяц с карманных он покупал себе абонемент в нормальный зал, но из него было бы слишком долго и холодно добираться до Вари. Так что Фил толкнул пластиковую дверь под вывеской со скандинавскими буквами и оплатил одно занятие. Телефон возмущённо бряцнул: на балансе осталось триста пятьдесят рублей.

Ничего, неделю как-нибудь перебьётся. В крайнем случае, растребушит заначку, отложенную на новую видеокарту. А если понадобится, будет ходить до школы пешком. «Тридцать минут прогулки по морозу — что может быть лучше?» — передёрнул Фил плечами и громыхнул дверцей шкафчика чуть громче, чем следовало. На него мрачно покосились коренастые парни чуть старше него — из колледжа неподалёку. Фил молчаливо огрызнулся: дёрнул щекой, чуть обнажив зубы, подхватил ключ, телефон, запустил на часах тренировку и вышел в зал.

Фил на девяносто девять процентов терпеть не мог эти сотни секций, которые ему пришлось пройти в детстве: музыка, танцы, робототехника, английский, китайский… Но оставался один процент — борьба: на этой секции Фил научился бороться, сдерживать эмоции и выпускать пар, на этой секции они, в конце концов, познакомились с Артёмом. Так что среди тысячи бесполезных секций, куда его пихали родители, она оказалась самой нужной. Она сделала Фила тем, кем он стал.

По крайней мере, старался быть.

Медленно расхаживаясь на единственной свободной беговой дорожке, между двумя женщинами, решившими начать новую жизнь с Нового года, Фил смотрел в замутнённое панорамное окно.

Город затягивало ледяной белизной, клубы чёрного дыма от ТЭЦ смешивались с мрачной тучей, одеялом накрывшей город. На прохожих и стайку лохматых бродячих собак сыпалась колючая снежная крошка. Стыло, мрачно, безнадёжно. Фил чуть ускорился: быстрый шаг превратился в бег трусцой. Правую ногу неприятно опоясывало тупой болью, но Фил только скрипел зубами и ускорял темп.

На тренировках по борьбе было не до нытья. Упал — встал. Упал — встал. Упал — встал — бросил.

Женщины начали перебрасываться словами через его голову: кто что готовил, кто зачем пришёл, кто какой диеты решил придерживаться. Фил вытащил из кармана беспроводные наушники для тренировок, перекинул их через шею и включил музло.

Песня в плейлисте попалась злая: била в мозг барабанами и лязгала по ушам железом. Фил увеличил скорость на дорожке — и побежал.

Он бежал, чтобы не думать. Не думать о том, что случилось с Артёмом и что будет потом, не думать о том, что случилось у Вари. Но мысль о том, что он отвратительный друг скользила в проигрыше песни: он даже не попытался ничего сделать! Тогда как Варя хотя бы дала Артемону понять, что он не один, Фил просто стоял в стороне и смотрел.

Такой же, как его отец!

Тот, пока у них окончательно не испортились отношения после той треклятой драки с Муромцевым, за ужинами бахвалился тем, как умел вовремя уходить в сторону и соскакивать с темы, когда чувствовал, что пахнет жареным, потому только и прошёл девяностые незапятнанным: без единой помарки в личном деле.

Фил разгонялся, пытаясь сосредоточиться на музыке.

Правая нога всё-таки подвела. Ушла в сторону, обмякнув. Фил едва не разбил себе нос: вовремя схватился за ручки и подвис. Под ногами до головокружения стремительно проносилась серо-чёрная, истоптанная десятками посетителей, лента беговой дорожки. Фил тяжело моргнул, мотнул головой и соскочил с неё, потный, взъерошенный, разъярённый. Выключив дорожку, Фил рассеянно огляделся.

Тренажёры стояли полупустые. Полукачки из техникума с тощими ногами оккупировали зону вокруг тренажёра на бицепс: завесили всё потрёпанными полотенцами и активно перетирали за жизнь. Фил взъерошил влажные волосы и фыркнул. Ему было не принципиально, на чём заниматься. Программы тренировок у него не было. После того, как родители заставили бросить борьбу, он старался держать себя в форме так, как мог.

В памяти почему-то всплыли рассказы отца: как они в полуподвальных помещениях в девяностые тоже тягали самое разное железо, которое только было доступно, чтобы по улицам можно было смело ходить — и наводить на этих самых улицах порядок.

А Фил просто любил проверять на прочность свои мышцы.

Разбитый экран подсветился белым, когда Фил заканчивал второй подход на турнике. Как Фил ни старался, ни сообщение, ни отправителя различить не смог. Подтянувшись оставшиеся три раза, он мягко спрыгнул и разблокировал телефон.

Варя Ветрова, 15:03

Папа уехал, можешь подтягиваться

Фил Шаховской, 15:05

Ахахах! Оке)

Убедившись, что сообщение до Вари долетело, Фил бросил телефон на сложенные вещи и повис на турнике. Подтянувшись ещё десятку, он довольно отряхнул руки и пошёл в душ. Тело приятно ныло, а значит, дурацким мыслям места в нём не было.

Фил не то чтобы рассчитывал, что Варя встретит его хлебом-солью, но надеялся, как минимум, на фирменную тёпло-пряную приветственную улыбку. Однако стоило ему сунуться в приоткрытую дверь, как Варя, выглянув из-за телефона, сурово сдвинула брови и прижала палец к губам. А потом улыбнулась в экран:

— Блин, мам, как уматно! Тоже так хочу сидеть такая… Важная… На конференции где-нибудь в Москве или в Питере. Как знаток истории.

— Почему важная-то? — с лёгким опозданием отозвалась трубка.

— Просто, — Варя пожала плечами и едва заметно кивнула Филу в сторону обувной стойки; он лениво наступил на пятку ботинок: наклоняться было неохота. — Потому что всё так красиво и официально. Ну а ещё вот эта штучка, как в кино.

Варя взмахнула рукой на уровни груди. В ответ ей послышался рассеянный, деформированный динамиками, но неизменно солнечный смех Яны Ветровой. Варя смущённо взмахнула ресницами, а Фил кашлянул в кулак, стараясь сдержать смех: Варина мама всегда смеялась заразительно. 

Отсмеявшись, Яна вздохнула:

— Эта штучка, дочь, называется «бейджик». Ты точно отличница? Или тебе мальчики в дневнике.ру оценки правят?

— Она сама кому хочешь поправит! — не выдержав, откликнулся Фил.

Широко распахнувшиеся в смешении негодования, ужаса и бессилия Варины глаза того стоили.

— Это кто там у тебя, мальчики? — голос Яны потеплел. — Дай хоть поздороваться.

— Это Фил, — буркнула Варя и развернула лицо Яны к Филу.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Бурса, 1456 год

Сад всё-таки зацвёл. Зима в этом году была долгой и холодной, от болезней прислугу не спасли даже меховые накидки — подарки Мехмеда за все годы его правления, щедрой рукой розданные девушкам, только бы прочь с глаз. Они потеряли многих: всюду преданно следовавшую за воспитанницей старушку Шахи-хатун, кормилицу Айше и распорядительницу дворца Эсме-хатун.

Дворец осиротел, и Лале боялась, что сад осиротеет тоже. Что персиковые деревья, посаженные давным-давно, когда Падишах только задумал подарить этот дворец сестре, замёрзнут, останутся чёрными кривыми уродливыми силуэтами, как в кошмарах, где Лале плутала по туманному лабиринту между мёртвыми и живыми. Что луковицы тюльпанов, которые разрешил ей забрать Мехмед перед отъездом, застынут в земле и не потянутся навстречу солнцу. Что кусты диких роз, исколовшие нежные пальцы, скукожатся и потемнеют в страхе.

Но весна наступила, и сад зацвёл. Крылами бабочек дрожали лепестки цветков персикового дерева. Белые и красные розы из-за тёмных листьев приветливо кивали головками, когда по вымощенной круглыми камнями дорожке шуршал подол тяжёлого малахитового платья и рядом торопливо стучали туфельки на детских ножках. Головки тюльпанов, налившиеся красно-оранжевым — рассветно-закатным — цветом, с любопытством поглядывали на них.

Лале улыбнулась им, как старым друзьям, и в горле предательски защекотало. Лале разжала ладонь. Маленькая девочка с чёрными, как ночь, косами, побежала вперёд, распугивая притаившихся в траве кузнечиков, к разбитому в саду шатру, где её всегда ждали чистые листы бумаги и заточенный кусочек угля. Она была абсолютно счастлива.

С протяжным вздохом Лале прокрутила на безымянном пальце тонкое серебряное колечко. Голубой камушек в оправе блеснул слезой. Счастье было лишь иллюзией, искусно созданной Мехмедом. Свобода дворца была призрачной: Лале была его пленницей.

Преданные Падишаху янычары денно и нощно несли караул подле дворца, а прислуга царапала угольками крохотные записки, которые прятала в складках жёстких платьев. Но Лале была благодарна уже за то, что может пройти там, куда нога её матери не успела ступить, что может своими глазами увидеть свидетельство честной и чистой братской любви покойного Падишаха к своей сестре. Благодарна за то, что ей позволили взять с собой семян, чтобы разбить свой садик — их маленький рай. И за то — Лале обернулась и помахала рукой Айше, та помахала в ответ и продолжила увлечённо срисовывать цветочки — что ей отдали дочь.

Её дочь.

Лале протянула руку навстречу ветви персика.

— Как бы я хотела пройтись с тобой здесь, мамочка. Ах, если бы ты только была жива… Я знаю, знаю, что ты всегда рядом. Я сжимаю правую руку — и со мной Шахи-хатун. Сжимаю левую — и со мною ты. Однако если бы ты только была жива… Мы бы были гораздо счастливее.

Лале верила: если бы только её матушка была рядом, если бы только султан Мурад не стал слушать злые языки, а поставил семью прежде грязных слухов, всё бы сложилось совсем иначе… Лале прикрыла глаза и вдохнула сладковатый, нежный запах сада. Вдоль позвоночника скользнул жар — такой, как если бы нежный, ласковый взгляд коснулся её волос, скользнул по рукавам, такой, как если бы человек, который любит её больше жизни, невесомо коснулся и погладил её по голове, позвал.

«Мама?» — отпустив ветвь, обернулась Лале.

В Эдирне она повидала столько призраков — пугающих, печальных, отчаявшихся отголосков душ некогда близких людей, — что сейчас была бы рада увидеть силуэт матери. Её нежную улыбку и сияние глаз.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Даже несмотря на относительно чистый целлофан, которым Толя учтиво застелил трёхногий табурет, чтобы Вика могла спокойно сидеть у подоконника, находиться здесь неприятно. В стекло царапают голые ветки, стынут ноги в жёстких полуботинках, зябнут пальцы у отключенных батарей, шариковая ручка оставляет на бумаге узкие тёмно-лиловые буквы. Открыта форточка — холодно. Зато специфическая вонь крови, скручивающая спазмами пустой желудок, практически не чувствуется. Закадровым голосом передачи о животных описывает труп судмедэксперт.

Вика послушно слово за словом выцарапывает протокол осмотра места преступления, положив планшетку на колени: на столе лужи крови — не факт, что свиной. Перед глазами туда-сюда мельтешат опера, отсвечивают синей формой патрульные (как же: надо засветиться, чтоб потом в рапорте упомянули!). Формальности.

Дела-то толком и нет. Дежурные опера сработали быстро и по старому сценарию: убили жену — хватай мужа. Но думать об этом некогда – надо оформлять.

— Виктория Сергеевна, Григорий Владимирович, зацените! — голос Толи раздаётся над головой вовремя: перед глазами уже начинают плясать мушки, а запястье стягивает болью.

Вика поднимает голову. В руке, обтянутой белой перчаткой в кровавых разводах, два полиэтиленовых пакетика. Вика берёт их, чтобы рассмотреть, а Толя отходит к тумбе и тянется за паспортом.

— А нам говорили ведь на психологии, что пары, который сочетались браком лет до двадцати трёх, как правило, разваливаются через пару лет совместной жизни, — назидательно вздыхает он и, кивнув в сторону распростёртого перед Григорием Владимировичем тела, поясняет: — Они три года как женаты. Ей двадцать два. Ему двадцать четыре.

Пальцы дёргаются, едва не выронив обломки. Ещё пару часов назад те определённо были чуть покоцанной временем подвеской с гравировкой. Удар кухонным топориком по груди разбил и её. Но даже сквозь бурые разводы Вика без труда читает квадратные буквы:

F-O-R-E-V-E-R.

— Навечно, — тихо выдыхает она и возвращает Толе пакетик. — Приобщить к остальным вещдокам.

Вика вставляет ручку в зажим планшета и, размяв затёкшую шею, кидает взгляд в угол кухни.

Под надзором пэпээсника там сидит чёрный человек — мужчина в наручниках. Муж. Убийца. Вика рассматривает его внимательно, пытаясь найти хоть что-нибудь в окаменелом лице. Не находит и отпускает сквозь зубы:

— Вот и не стало вечности.

Мужчина дёргает щекой и закрывает руками лицо. 

Грубо бряцают наручники.   

Слишком громко для пяти утра.

Анна сегодня в патруле — к счастью, если, конечно, так можно назвать возможность посидеть в комнате, задвинув хлипкую щеколду, и не разговаривать ни с кем, ни на кого не отвлекаться — и в пустой комнате мрачно; в исчерченные морозными узорами стёкла практически не попадает мутный свет уличных фонарей. Хоуп допивает очередную чашку облепихового чая (правда, тепло не обволакивает, как обещает круглый почерк на крафтовой бумаге, просто в горле перестаёт першить), с тихим стуком возвращает её на поднос и захлопывает «Книгу Апокалипсиса».

Безнадёжно.

Ей снова необходимо знание (и не-знание) Каина, чтобы понять, за что цепляться дальше, где она видит больше него (хорошо бы ещё выяснить, почему), и мимоходом разгадать его загадку.

Все вокруг — сплошные загадки. Но самая главная, пожалуй, она.

Хоуп посмеивается, откидываясь на подушку, и глядит на голубоватые прямоугольные отсветы на потолке с тёмными трещинами и изящной лепниной. Они двигаются, сменяются, перемигиваются, как чёрно-белые клавиши под тонкими бледными пальцами с бурыми разводами въевшейся крови.

И звучит орган…

Хоуп прикрывает глаза.

И уже ничего не слышит.

Хоуп ничего не снится: ни железная дорога, уходящая вдаль; ни старая детская площадка в тумане; ни лабиринт коридоров; ни полыхающие алой кровью глаза в густой черноте. Хоуп не спит — опускается в пустоту, как в горячую ванну. Отпускает сознание, беспрестанно терзаемое вопросами настоящего, будущего — и прошлой себя, расслабляет пальцы, все в чёрно-синих чернильных пятнышках — и как будто бы выключается. А большего ей и не нужно.

Хоуп не нужны цветные сны и воспоминания, похожие на картинки из старых книг, яркие, симпатичные и ненастоящие. Хоуп не нужны мелодии, голоса и смех, звонкие и раздражающие, как сигналы автомобилей, как звон давно умолкших семафоров. Хоуп не нужны краски лета и цветы, когда вокруг — стужа.

В пустоте нет ничего — этим и спасается Хоуп. Она бы сказала, что в этом радость — но радости нет; как нет ни печали, ни вины, ни удивления. Только холодное любопытство, покалывающее раздражение и спокойствие заледеневшей глади озера.

Пустоту взрывает грохот щеколды, и Хоуп, не открывая глаза, хватается за нож для писем, стащенный из монастыря во время очередного поиска материалов для перевода. Если узнает Дмитрий — ей придётся несладко, хотя вряд ли он способен придумать что-то изощрённее пистолета в лоб и уж точно не страшнее перерезанной глотки. Хоуп приподнимается на локтях и спросонья хрипит:

— Кто здесь?

— Открывай, Хоуп.

Грег. Ну конечно, нашли, кого оставить стеречь поместье. И её. Хоуп раздражённо морщится, потирая переносицу, возвращает нож под матрац и, взъерошив и без того небрежный хвостик, нарочито громко шаркает к двери. Накрывает пальцами щеколду — но открывать не спешит.

— А не боишься? — ехидно посмеивается она, а фантомная хватка Дмитрия вдруг начинает тянуть запястье. — Говорят, это я Амира убила.

— Не переживай, Хоуп, я всегда начеку.

Хоуп даже через дверь видит его обаятельный оскал, и губы невольно расплываются в ответной ухмылке. Лёгким нажатием на щеколду она открывает дверь и кивком головы разрешает пройти. Грег осторожно переступает порог и оглядывается — оценивает обстановку, а Хоуп, не забыв запереться, невозмутимо забирается с ногами обратно на кровать. Грег присаживается неподалеку, на край кровати, и смотрит на неё искоса. Крупный, высокий, он всё стремится опуститься на уровень её глаз, и Хоуп недовольно поскрипывает зубами: Дмитрий с Анной хотя бы не притворяются, что им не безразличен её комфорт, а Грег…

Грег потерял друга — напоминает себе Хоуп, — правда, это вряд ли способно что-то исправить.

— Признаки заражения, прячущихся отродий или планируемого побега не найдены? — едко начинает разговор она, поглаживая обложку «Книги Апокалипсиса».

— Давно она у тебя? — хмурится Грег, начисто игнорируя вопрос.

— Вопросом на вопрос? Серьёзно? — вскидывает бровь Хоуп, но почему-то, не в силах противиться внимательному тёмному взгляду, отвечает: — С того самого вечера. С Амиром.

— Думаешь, охотились за ней? Поэтому к тебе пытались ломиться?

— А мне положено думать?

Хоуп бросает на Грега сердитый колючий взгляд: пусть не думает, что она забыла, как он первый среди всех кинулся допрашивать её о пропаже Ника, пусть не думает, что она в тот момент не почувствовала что-то вроде… Разочарования?

Грег смотрит внимательно и открыто, и Хоуп раздражённо мотает головой.

— Мне кажется, или ты затаила обиду? Ну, на наш фокус с амиталом натрия.

— Фокус? — с губ срывается смешок, нервный, неровный, как надрыв струны. — Ну и как? Понравилось шоу?

— Хоуп, пойми. Я… Мы тебя совсем не знаем. У Дмитрия, может, и есть какие-то данные, но он ведь не делится ими, — Грег запускает пятерню в волосы и растягивается корпусом в изножье кровати, поглядывая на неё снизу вверх приручённым котом. — А ты столько всего знаешь. Знаешь о «Книге Апокалипсиса», о зиме, о «Сибири», о железной дороге и Нике…

— Мне кажется, мы уже говорили об этом, — отрывисто перебивает его Хоуп.

Сверху вниз Грег кажется беззащитным: тёплый мягкий взгляд выдаёт за грудой мышц… Человека?

И перед Хоуп вдруг, как слово за словом открывается текст при правильно подобранных шифре, знаках, языке, разворачивается душа Грега. За постоянным набором массы и мышц — страх оказаться бессильным перед отродьями, бессмертными, не защитить кого-то; за весёлой усмешкой — горечь потерь; за внимательным тёплым взглядом — поиски подтверждения надежде…

Которую она сама ему и дала.

Хоуп неровно дёргается, как от выстрела, и спешит опустить глаза.

— Мне приснилось, — сглотнув, шепчет она, сгибая-разгибая страницы блокнота; не видит, но чувствует, как приподнимается Грег. — Железная дорога и Ник. Он просил сказать тебе, и я сказала.

— Почему ты соврала?

— Не сказала всей правды, — уклоняется Хоуп и рассеянно накручивает на палец безжизненный — обесцвеченный в полевых условиях, чтобы не было напоминания о себе прежней — локон. — Вокруг меня и так аура подозрения. Это было бы ещё странней.

— Что ж… — Грег вздыхает, и его жёсткая ладонь накрывает мелко подрагивающие над страницей блокнота пальцы. — Спасибо за честность, Хоуп. Может быть, я и правда где-то перегнул палку. Как думаешь, Ник всё-таки может быть жив? Даже после монаха?

— Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate¹, — вполголоса цитирует она, несмело поднимая на Грега взгляд, а онемевшие пальцы цепляются за его ладонь, как за опору.

Комната, и без того мутная в сумраке ледяной сибирской ночи, дрожит пеленой тумана, и что-то забыто чешется в пазухах, покалывает в уголках глаз. Это не аллергия на пыль — это что-то иное.

Что-то, чему не должно быть места здесь и сейчас, в этой новой жизни с чистого листа.

— Уходи, Грег, — сипит Хоуп, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком. — Я хочу ещё поработать.

Хоуп вырывает руку из его хватки и, почти разрывая страницы, находит в блокноте заметки. Грег довольно усмехается уголком губ, как если бы всё же успел прочитать искреннее смятение на её лице от накрывших лавиной ощущений, хлопает по ладони и уходит, прикрывая дверь.

Хоуп сидит ещё какое-то время на кровати, таращась в пустоту перед собой, которую совсем недавно занимал Грег. И она почему-то не успокаивает — травит душу, заставляя неприятно тянуть что-то под рёбрами. Хоуп мутит. Она сползает с кровати, на неверных ногах подбирается к двери, защёлкивает щеколду — и тут же падает бесполезной грудой мяса и костей, едва не срывая ручку двери.

Хоуп трясёт — лихорадит! — но отнюдь не от холода. От жара, расползающегося по телу царапающими нитями сочувствия, горечи, понимания. На мгновение Хоуп закрывает лицо ладонями, а отнимает их уже насквозь мокрыми от едких, разъедающих обветренную шелушащуюся кожу слёз. Хоуп упирается затылком в дверь, жмурится до боли и беззвучно бормочет слова колыбельной, всплывшие откуда-то из небытия.

«Делайте со мной, что хотите, — думает Хоуп. — Только не трогайте мою милую пустоту. Только не заставляйте чувствовать».

Потому что когда ты ничего не чувствуешь — тебе и терять нечего.

1. (итал.) «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — надпись, выгравированная на вратах в Ад согласно «Божественной комедии» Данте Алигьери ↩︎

Алика, потуже затянув высокий хвост, резко дёрнула дверь кабинета физики на себя. Разбухшая от времени и осенней сырости, она, разумеется, не поддалась. Закатив глаза, Алика поправила на плече лямку рюкзака и дёрнула снова. Посыпалась тонкой стружкой краска.

— Не получается? — пробасил над ухом семиклассник из параллели.

— Сейчас получится, — Алика сердито взялась за ручку, точно зная, что в третий раз должно получиться.

Семиклассник, кажется, Никита, хохотнул и, обойдя её, легко рванул дверь на себя. Она распахнулась с гулким хлопком.

— Прошу.

— Ну коне-ечно, когда я уже всё сделала, — закатила глаза Алика.

Никита хохотнул и, на прощание махнув ей крепкой широкой ладонью, скрылся в оживлённом коридоре. Взгляд против воли впился в широкую спину Никиты в чёрном строгом костюме, делавшем его похожим на какого-нибудь сотрудника ФСБ или банкира. Пальцы в задумчивости разгладили цепи длинных серебряных серёжек. Алика приподняла бровь и шагнула наконец в душный кабинет.

Что-то подсказывало ей: этот день будет не похож на остальные. И дело было не только в картах, которые она вытащила из колоды перед выходом, — это предвкушение какого-то значимого огромного события шло изнутри.

Алика прикрыла за собой дверь и поморщилась: кабинет был насквозь пропитан запахами одноклассников, сырости из мокнущего угла и неудачными играми с горелкой. «Куда только Лидия Викторовна смотрела…» — она не успела дойти до своей первой парты, как перед ней, с грохотом перемахнув через учительский стол, возник Фил Шаховской. Судя по запаху и лихорадочно мечущемуся взгляду, с горелкой неудачно игрался именно он.

— Привет! — он широко улыбнулся.

— Привет, — сдержанно усмехнулась Алика и обвела взглядом класс.

Странное дело, парни, обычно приползавшие к началу урока, а то и после звонка, сегодня пришли за полчаса до физики и теперь сидели на подоконниках, держа в руках телефоны. А потом Алика обратила внимание на последнюю парту, за которой обычно сидел новенький, Илья Муромцев. На ней был складирован мусор из салфеток, пакетов, наполненных смятыми тетрадными листами, банками, бутылками и пластиковыми стаканчиками. Алика нахмурилась: всё казалось очередным розыгрышем мальчишек, но каким-то слишком жёстким и даже жестоким.

Конечно, новенький был не самым приятным для пацанов персонажем: слишком умным, слишком ответственным, слишком независимым и даже не пытавшимся заслужить дружбу главных сил класса. «Интересно, какой же гений догадался это всё сделать, — холодная дрожь на мгновение сдавила Алику, и она рвано выдохнула, как будто и на ней лежала часть вины. — Придурки!»

Взгляд ещё раз скользнул по горе мусора и ржущим, очевидно, в предвкушении жестокого унижения, парням, и в конце концов становился на Филе, который нервно теребил запонки на мятой рубашке. Под её взглядом он поправил серебристую жилетку и нервно хохотнул:

— Э-э-это не я. Это пацаны придумали. Мишка. Типа игра слов! Он вспомнил, что полицейских раньше называли мусорами. А Муромцев, он же…

— Полицейский сын, да, — вполголоса закончила Алика, стараясь не смотреть в сторону последней парты. — Чего тебе?

— Дай, пожалуйста, матешу, а, — Фил сложил руки в молитвенном жесте и приложил к губам, — пожа-алуйста! А то меня сперва мать повесит, а следом отец четвертует, если от Верки очередную двойку притараню.

Алика обречённо закатила глаза и шумно вздохнула. Впрочем, самодовольная улыбка всё-таки рвалась наружу: хоть кому-то она была нужна в этом классе холодных и омерзительных теней. Алика решительно прошагала к своей парте, жалея, что прислушалась к маминому совету не покупать каблуки на этот учебный год: сейчас бы она, и так не низкая, выгодно возвышалась над пристроившимися на подоконниках, как воробьи на карнизах, одноклассниками.

Фил верным оруженосцем тихо шагал за ней, переминаясь с ноги на ногу. Алика нарочито медленно вытаскивала учебные принадлежности, из-под ресниц косясь на одноклассника. Он покусывал губу изнутри, нервно дёргал коленкой, подмигивал одноклассникам, воровато косился на входную дверь. Алика достала тетрадь по алгебре и лёгким взмахом протянула её Филу.

— А в ГДЗ мы заглядывать уже разучились? — беззлобно оскалилась она, когда тетрадь оказалась в руках Фила.

— А… Я это… Друга успокаивал. У него родаки разводятся тоже. — Фил пролистал тетрадь и резко поднял голову; его голубые глаза были так широко распахнуты, словно он увидал чудище. — Блин, сорян, я не хотел.

— Ничего страшного, — фальшиво отмахнулась Алика. — Мне надо как-то привыкать.

— Спасибо, Алика, ты просто супер!

Окрылённый, Фил полетел к своей предпоследней парте третьего ряда — искусно списывать. Алика с усталой усмешкой качнула головой и бухнулась на твёрдый стул. Так и тянуло посмотреть на последнюю парту, заваленную мусором. А ещё лучше: смахнуть всё к чёрту и наорать на того дурака, который это затеял.

Алика всегда старалась держаться особняком от классных разборок: она с начальной школы поняла, что легче вести тихое, спокойное, одинокое существование, а с внезапно возникающими врагами разбираться по отдельности, тет-а-тет. Впрочем, ни одна тактика противоборства ей не пригодилась: за семь лет ещё ни одного инцидента. Однако сейчас внутри разразилось небывалое негодование, готовое, кажется, вот-вот опрокинуться на головы одноклассников и утащить её с собой на дно. Алика плотно сцепила зубы: ей не должно было быть дела до новенького ученика. Тем более, как выяснилось, он сильно превосходил её по знаниям в истории и обществознании.

Алика задумчиво поигрывалась с ручкой, решая, что тяготит и терзает её больше: несправедливость по отношению к новенькому или превосходство новенького над ней. Несправедливость перетягивала. В самом деле, этот Илья ведь не виноват, что его мать понизили (или повысили?) сюда, что ему пришлось идти в эту школу, попадать в этот класс с сильными педагогами и отвратительными людьми. «Может, он сам по себе не плох? Мы ведь не дали ему шанса, — Алика прижала большим пальцем запульсировавшую губу: в последнее время это происходило всё чаще и чаще. — Ты, Алика, ты, в первую очередь!»

Грохнула дверь, и по вмиг припечатавшей всех тишине Алика поняла, что явился Муромцев. Сил поднять глаза и посмотреть на него не было: Алика не хотела быть частью шакалов, с любопытством наблюдающих за унижением человека. Но пересилить любопытство тоже было невозможно. Пришлось лечь на парту и смотреть из-под ресниц, словно бы она с интересом наблюдает за тем, как балансирует поперёк карандаша ручка.

Муромцев поправил рюкзак и пригладил медно-рыжие волосы. По заломам на бледно-розовой рубашке было ясно, что гладил он сам — так в последние полгода гладил вещи отец. Алика туго сглотнула и вздрогнула, когда столкнулась взглядом с глазами Ильи, какими-то слишком усталыми и тёплыми. Зашевелились на подоконнике шакалы, вполголоса хрипя приглашения присесть. Илья не слушал. Алика, затаив дыхание, смотрела, как он поочерёдно обводит взглядом каждого, словно фиксирует на нём снайпера.

— Привет всем, — невозмутимо кивнул Илья и решительно прошествовал к её парте.

Алика вскинула бровь. Холодок скользнул по позвоночнику.

— Можно я с тобой? — Илья потеребил длинными пальцами чёрную лямку и неловко улыбнулся. — Я просто видел, что ты одна, и…

Вместо ответа Алика убрала рюкзак с соседнего стула и горделиво выпрямилась. В спину дифирамбами ударили разочарованные вздохи. Илье было неловко: Алика заметила, как налились цветом его редкие мелкие веснушки на порозовевших щеках. Но молчала. В голове крутились мысли, как теперь разбираться с пацанами, которым, разумеется, не понравится такое дружелюбие. «Так, ну я Фила отправлю к Мише парламентёром. В конце концов, должен же он отработать домашку!» — Алика нервно усмехнулась и дёрнулась в сторону Фила. Он исподтишка показал ей большой палец.

Начался урок. Лидия Викторовна, увидев бардак на задней парте, из привычной милой учительницы превратилась в настоящую гневающуюся фурию и приказала убрать всё немедленно. Пацаны даже на субботниках так не убирались, как сейчас: по их топоту и усердному пыхтению казалось, что они вылижут весь кабинет. А Лидия Викторовна уже традиционно начала вздыхать, что их 7Б — худший класс на её памяти.

«Впрочем, ничего нового», — зевнула Алика, когда к доске вызвали Аню: красилась она на все двадцать, а мозгов было всего на началку. Эта проверка домашнего задания обещала быть долгой. Алика углубилась в раскладывание пасьянса на телефоне, прикрывшись пеналом, когда её осторожно ткнули в локоть.

— Эй, спасибо, — Илья почесал затылок и вдруг протянул ей ладонь. — Я Илья.

— Оч-чень приятно, — саркастично кивнула Алика, осторожно пожимая жёсткие пальцы. — Я в курсе. А я Алика.

— Ты не похожа на других.

Алика пожала плечами, запуская неразложившийся пасьянс снова. Илья натужно засопел: он отчаянно хотел поговорить, но боялся сказать что-нибудь не то. Или вовсе не знал, что говорить. «Человек с людьми нормальными почти месяц не общался. Имей совесть, Алика!» — одёрнула она себя и заблокировала телефон.

— Ты тоже. — Она оглядела его с головы до ног и выпалила первое, что пришло в голову: — Общагу знаешь.

— И всё?

— А ещё народ пугаешь.

— Шутишь?

Алика мотнула головой. Если бы парни его не боялись, поприкалывались бы первую неделю, и затихли. Но Мише Илья, похоже, досадил одним лишь своим появлением. Миша был сильным, грубым — тем самым, кто научил всех в классе материться и драться, кто научил не делать домашнее задание и хамить учителям; тем самым, кого Алика не любила до противного скрипа зубов. Илья не казался сильным или властным, но была в нём какая-то королевская стать, что ли.

«Королева короля видит издалека, да?» — усмехнулась собственным мыслям Алика, а вслух пояснила, что если бы Илья не пугал Мишу и его компанию, то его бы оставили в покое на первой неделе. Тем более, нашлись же благоразумные, такие, как Фил Шаховской, Настя Ковтуненко, которые прекратили издевательства спустя две недели.

— А сегодня ты ещё им показал, какое они… — Алика воровато оглянулась по сторонам, но вслух произнести не посмела: лишь красноречиво опустила большой палец.

Илья понимающе усмехнулся. И улыбка у него была по-настоящему красивой, сдержанной, спокойной, с прищуром в уголках глаз — такую Алика видела только у любимых актёров. Аж дыхание встало где-то поперёк горла.

— Алика, это… У тебя же не будет проблем, если я с тобой сел?

— Нет, — тугой хвост холодком пощекотал голую шею, — не должно. Мою позицию все знают: я сама по себе.

— А можно я понаглею?

Обычно так спрашивал Фил, когда садился к ней на контрольные, чтобы списать. Рефлекторно пальцы развернули к Илье тетрадь. Но он с неловким смешком почему-то вернул ей, мимоходом указав на ошибку, и шепнул:

— Можно я с тобой теперь сидеть буду?

Алика приподняла бровь. Если что-то выглядит, как сон, не поддаётся логике и слишком сильно отличается от знакомой реальности, то это, должно быть, действительно сон. Алика ущипнула себя через карман сарафана и болезненно наморщилась. Не сон.

— Естественно, — только и смогла выдавить из себя.

Алика не знала, чего можно ждать от Ильи Муромцева, но он был определённо интересней одноклассников.

апрель, 2017

По выбеленному потолку носились синеватые блики ночи — Артём следил за ними, закинув руки за голову, и по привычке гадал, откуда они взялись: под окнами не скрипели шины, не носились полуночники с фонариками, да и круглая луна не двигалась, как вбитый в чёрную стену ночи золотой гвоздь. На экране электронных часов нервно подёргивались цифры 3:08, как будто тоже переживали, что Артём не выспится. А завтра, то есть, сегодня, между прочим, пробник по русскому. Снова слушать это дурацкое изложение, а через пару дней слушать, как они по-дурацки его написали…

Рядом заскрипела раскладушка. Фил на ней застонал. Артём приподнялся на локтях и глянул влево. Друг спал, но спал плохо. Загипсованная рука никак не могла найти себе места: Фил клал её то над головой, то на живот, то свешивал с раскладушки, то пытался навалиться на неё всем телом — и тяжело дышал.

Артёму на мгновение стало стыдно. Друга вообще за правое дело, если он не приврал, рассказывая им с Варей о том, как ввязался в драку за одноклассницу, отстранили от занятий — лишили шанса даже попробовать сдать ОГЭ! — ещё и из дома выгнали, а он тут страдает из-за завтрашнего изложения.

Артём свесил руку с края кровати и костяшками пальцев попытался пощупать лоб Фила. Он показался ему горячее, чем следует. Артём тяжело вздохнул: у мамы всегда безошибочно получалось определять таким полукасанием, как он себя чувствует и чем его нужно лечить, а он таким даром, похоже, не обладал. Но другу явно надо было помочь. Артём перекатился на противоположный край и беззвучно поднялся.

Фил не распространялся о том, какой у него перелом и как долго его придётся заживлять, но Артём на своей шкуре испытал: в первые дни это всегда больно, всегда жжётся, всегда перегревается, а на фоне всех случившихся с Филом событий — его вполне могло бросить в жар. Артём приоткрыл окно на проветривание. В комнату хлынул сладковато-влажный воздух приближающегося мая, и Артём понял, что сам вспотел в духоте. Вслепую (по трещинам на экране) Артём снял с зарядки телефон Фила и, подсвечивая им себе дорогу, на цыпочках двинулся в кухню. 

Аптечный шкаф, самый узкий, крайний ко входу, всегда ломился от лекарств, и Артём открывал дверцу очень медленно, чтобы не оказаться усыпанным таблетками, баночками, блистерами и мамиными чаями от любой хвори. Маленькие круглые жаропонижающие таблетки с обезболом нашлись почти сразу: стояли у стенки, в быстром доступе. Артём забрал блистер, набрал из фильтрующего графина воды в стакан с Молнией Маккуином, поставил всё на подоконник и рассеянно повертел в руках телефон.

Вообще-то, наверное, не стоило этого делать — время половина четвёртого ночи, за окном черным-черно, ни одно окно в доме напротив не горит, да и Фил будет явно не в восторге — но Артём разблокировал телефон (пароль подобрался с третьей попытки) и нашёл в контактах номер отца Фила. Три черепушки — куда уж понятнее.

Пока тянулись гудки, Артём успел подумать, что отец Фила, может быть, и не хотел взаправду выгнать сына из дома: просто не думал, что он уйдёт. Когда они с мамой не сходились во мнении, она тоже могла сказать что-то вроде: «Уходи из моего дома и там уже живи, как хочешь». Но у Артёма и мысли не возникало действительно уйти, а у мамы — закрыть за ним дверь. Больше Артём подумать ни о чём не успел: гудки прекратились слишком быстро.

— Филипп?! Ты где шляешься! Придурочный! Почему мать и меня в чёрный список бросил?

Артём ошарашенно приподнял брови: до такого он точно бы не додумался.

— Здравствуйте, — откашлявшись, полушёпотом выдавил он.

— Это кто?

— Это Артём. Артём Родионов. Я друг Филиппа. Мы вместе занимались борьбой.

— Артём? — трубка зашуршала; глухо зазвучал высокий женский голос и низкий мужской, с которым Артём сейчас разговаривал. Видимо, отец Фила пытался узнать у его матери, был ли такой Артём. — Помню. Фил у тебя?

— Да. Спит, — Артём оглянулся на тёмный коридор.

— Скажи ему, чтобы дурака не валял и возвращался.

— Он мне не поверит, — глухо рассмеялся в кулак Артём и вздохнул. — Он вам поверить… Должен.

От многозначительного молчания в трубке стало не по себе. Артём передёрнул плечами: кто он такой, в конце концов, чтобы поучать взрослого мужчину, бизнесмена, отца Фила! Это ж всё равно, что поучать Олега Ветрова — по телу Артёма пробежала дрожь. Во двор въехала какая-то легковушка и выпустила двух полуночников.

— Может, ты и прав. Только он нас с матерью заблокировал. 

— Я думаю, ему надо остыть. Я что сказать-то хотел? Не переживайте, я за ним пригляжу.

Отец Фила тяжело вздохнул:

— Спасибо, Артём. Правда. Мы с матерью уже ментовки собрались обзванивать. Я умею быть благодарным. 

Отмахнуться Артём не успел: отец Фила отключился. Пожав плечами, Артём зажал в одной руке стакан, в другой — таблетки с телефоном и также на цыпочках пошёл обратно. Показалось, дверь маминой комнаты была слегка приоткрыта.

Когда Артём вернулся, Фил сидел на раскладушке, уткнувшись лбом в колени, и глухо постанывал. 

— Эй! — Артём пяткой прикрыл дверь и присел на край раскладушки. — Фил, ты как?

По невнятному бормотанию Артём понял, что всё очень плохо, и всунул в мягкие непослушные пальцы здоровой руки стакан. Фил потянулся его выпить.

— Куда? — зашипел Артём и выколупал таблетку из блистера. — На! Выпей — полегчает.

Фил переложил стакан в загипсованную руку, взял таблетку и долго смотрел поверх неё на Артёма. Потом закинул в рот, залпом выпил воду и протяжно вздохнул:

— И почему ты со мной дружишь, а? От меня ж одни проблемы.

— Не говори ерунды, Фил… — Артём поставил пустой стакан рядом с раскладушкой и шлёпнул Фила по плечу. — Это жизнь. Так бывает. А друзья ведь за тем и нужны, чтобы друг другу помогать? Вон, я с русским никак совладать не могу, поэтому Варька сегодня приходила, учила аргументы на сочинение подбирать. Тебе жить негде — я тебе помог.

— Не припомню, чтобы я тебе помогал, — простонал Фил, потирая лоб.

— Поможешь ещё!

Артём улыбнулся как можно убедительнее, поднял стакан, спрятал за спину телефон, вернул всё на стол и завалился на кровать. В проветренной комнате веки тяжелели гораздо быстрее, а мозг погружался в приятную мягкую убаюкивающую пустоту.

— Артём! — вдруг зашипел Фил, бесцеремонно вырывая Артёма из полусна. — Ты это… Если я домой вернусь, у отца моего ничего не бери. Он же узнает, у кого я жил, благодарить пытаться будет. А я это… Стрёмно, короче.

Артём вяло отмахнулся и накрыл подушкой голову.

Страницы: 1 2 3 4 5