— Видишь ли, Виктория, наша власть ограничивается там, где начинается власть народа. Сынишка научит мать включить камеру и рассказать всему миру о полицейском произволе. О том, как его мама под давлением дяди-следователя и его девочки-подпевалы написала заявление на любимого сыночку. И это видео посмотрят. Посмотрят десять, двадцать, сто человек. А может, и тысячи. И когда это видео дойдёт туда, — Антон Игнатьевич красноречиво ткнул в потолок, — никому не будет дело, что этот малолетний поганец решил, что ему всё позволено, а его недалёкая мамаша вздумала простить его, потому что он ребёночек.
— Это несправедливо, — обессиленно покачала головой Вика и тронула весы в руках статуэтки Фемиды на столе Антона Игнатьевича.
Чаши весов закачались из стороны в сторону. Антон Игнатьевич наблюдал за ними усталым, тусклым взглядом и вдруг остановил.
— Если ты шла сюда причинять добро и справедливость, беги, Виктория. Пока ещё можешь.
В его тихом голосе было столько горечи, что Вика на мгновение испугалась. И — от испуга ли, от упрямства ли, от негодования ли, — замотала головой. Антон Игнатьевич продолжал. Он говорил полушёпотом, и его слова шершавыми касаниями ложились на кожу.
— Мы тут не справедливость творим, мы поддерживаем порядок так, как можем и сколько можем. И порядок этот в том числе в том, чтобы граждане на нас не жаловались.
— Он буквально разбил окно и влез в квартиру! — упершись локтем в стол Антона Игнатьевича, Вика помассировала переносицу. — Какая разница, блин, в чью? Матери, отца, бабушки? Это не его квартира и он лез туда не потому что потерял ключи. Что значит «пожалейте мальчика»?! Так и появляются потом всякие Специвцевы! Не зря сказано: вор должен сидеть в тюрьме! Вот это по справедливости, разве нет?
— С этим не поспоришь, — улыбнулся Антон Игнатьевич. — Вот только что делать, если мать упирается и говорит, что не было нарушения, не было взлома, не было грабежа?
— Но он же был!
— Не было, Виктория Сергеевна, не было. А продолжишь настаивать, эти же потерпевшие, о ком ты так сердечно печёшься, твою справедливость тебе так засунут по самые гланды, что задохнёшься.
Вика вскочила. Её всю потряхивало. В последний раз так её трясло, когда она уезжала из дома, пока мать обвиняла её в предательстве. Вика дёрнула рукой. Фигурка Фемиды накренилась и рухнула на сшитые бумаги.
— И всё-таки последнее слово будет за ней, — срывающимся голосом заявила Вика и ткнула в фигурку пальцем. — За правдой.
Антон Игнатьевич на удивление невозмутимо возвратил фигурку в вертикальное положение и ответил:
— Уж в этом не сомневайся.
Добавить комментарий