VIKTOROOK

Разгорячённую Морану повитухи, грубовато сжимая мозолистыми руками предплечья, подводят к расстеленной кровати с расшитым красными очищающими оберегами бельём. Морана устало падает, и касание влажными волосами холодных подушек немного приводит в себя. Повитухи суетятся, и вдруг комнату оглашает детский плач.

Что-то внутри Мораны дёргается, подобно натянутой струне. Впервые за сотни лет жизни в этом тереме, ставшем самой страшной тюрьмой, наполненной светом и кристально белыми помыслами, под кожей разливается тепло. Когда её чрево отторгло безмолвное дитя, повитухи заохали, зашептались. Морана догадывалась, что они обвиняли её в мертворождении, потому как не было в тереме ни одного существа, кто бы не стремился уличить её в связи с Тьмой.

Морана лишь усмехалась. Истинная Тьма коварна, неуловима, прохладна и до невозможности ласкова. Взирает серебристо-серыми глазами, а в черноте зрачков сущей Тьмы отражается королева.

Морана готова была бежать прочь в Навь, абсолютно доверив себя Кощею, когда почувствовала недомогание. Она оказалась беременна.

Спустя столько лет бездетного брака с редкими ночами, наполненными супружескими ласками, в её чреве так не вовремя зародилось дитя.

Морана решила: едва родив — бросится прочь. Ей не нужно дитя Даждьбога.

Только сейчас что-то странное теплится в груди, вынуждая открыть веки и протянуть вперёд подрагивающие руки. Впервые в этом тереме с губ Мораны слетает не приказ — просьба, пропитанная усталостью и трепетом:

— Дай мне моего ребёнка.

— Жив твой сын оказался. Уберегла его сила Даждьбожья.

Морана не удерживается от язвительно-пренебрежительной усмешки. Что сила Даждьбога против силы той, что носила дитя во чреве? У повитухи своё мнение, и Морана не стремится спорить с ней, лишь подаётся вперёд, дабы забрать обёрнутого в самую мягкую и дорогую ткань, что есть на свете, сына. «Сын. Мой сын…» — странное дело, хочется улыбаться самой тёплой и сладкой улыбкой, на какую только способна.

В ладони кладут свёрток. Божественный ребёнок, ещё кругловатый, опухший и не понятно, её ли вообще. Но одно прикосновение — и Морана не сомневается: её.

— Глянь, как сияет, — говорит одна повитуха другой, — аки Майя-Златогорка в нея попала.

— Надобно супружника кликать, покуда Тьма ея дитя не погубила.

Вновь Морану сравнивают с первой женой Даждьбога. Майей-Златогоркой. Её, Морану, которая ни на миг не сомневалась в своём абсолютном первенстве, в своём превосходстве, в этом тереме вновь и вновь сравнивают с предыдущей женой, по глупости оказавшейся в Нави. Зато лучащейся добротой и одаряющей всех улыбками.

В душе поднимается волна холодного гнева, опрокидывающаяся на повитух колючим взглядом и ледяным скрежетом приказа — тем самым, которым Морана только и разговаривает в тереме:

— Чего вы ждёте? Пошли вон. Гоните сюда супружника.

Повитухи пытаются спорить, но, сражённые взглядом, всё-таки удаляются. Морана остаётся почти одна. Один на один с сыном, который смотрит на мир маленькими щелочками опухших глаз.

— Мой сын… — шепчут губы в лицо ребёнка, а потом касаются лба.

У сына влажные волосы, светлые, как у отца. И можно различить хрусталь голубых глаз. «Моих глаз», — холодные кончики пальцев, исколотые давеча иглой, касаются нежной высушенной кожи младенца.

А в сознании составляется текст письма Кощею.

Морана просто не имеет права сбежать, не вырастив из этого младенца юношу. Кощей ждал полторы сотни лет. Подождёт ещё три года — божественные дети растут не по дням, а по часам.

— Мой мальчик!

Морана улыбается безудержно, неприлично счастливо, так, как не улыбалась с самого плена Скипер-Змея. Прижимает ребёнка к груди и, откинувшись на мягкие подушки, продолжает им любоваться. Завтра он уже станет постарше и будет понятно, на кого он похож. Морана прижимает сына к груди и чувствует в нём солнечно-огненную отцовскую силу. Ему предстоит нести тепло и силу; домашний уют и хорошее оружие — не холод, печаль и болезни.

В этом сын похож на супруга.

— Но всё-таки ты мой сын, слышишь? Мой…

Дубовая дверь опочивальни распахивается, впуская испепеляющий солнечный свет вперёд Даждьбога. Морана морщится, взирает на супруга недовольно, и ладонь её прикрывает глаза сына.

— Быстро ты. Али нарушил заветы древние и под дверью стоял? — вместо приветствия бросает Морана, дожидаясь, пока рассеется свет.

— Морана, жена моя любимая, — Даждьбог становится на колени подле кровати и целует её руку. Тело сковывает судорога. — Ты родила мне сына…

Морана выдёргивает ладонь из горячей мужской хватки настоящего воина и поправляет пелёнки на сыне. «Отпусти нас…» — хочется попросить, но Морана вовремя прикусывает язык и качает головой. Даждьбог не отпустит. Никто из богов не одобряет расставаний и не отпустит её по доброй воле к другому мужчине.

— Это мой сын, — хрипит Морана, и руки превращаются в камень, когда Даждьбог хочет взять её ребёнка.

— И мой тоже. Дай мне подержать его…

Даждьбог присаживается на край кровати, и Морана неохотно, болезненно, словно бы вырывая из себя куски плоти заживо, передаёт своего сына супругу. Тот улыбается ослепительно-белоснежной, тёплой улыбкой. Морана, быть может, и оттаяла бы, кабы не была соткана из тьмы и холода.

— Бо-гу-мир… — шепчет в лоб ребёнку Даждьбог, а потом поднимает глаза на Морану. — Его будут звать Богумир. Он станет великим богатырём, я это чувствую.

— Б-богатырём?.. — встревоженно хмурится Морана, ёрзая на кровати от вдруг туповато запульсировавшей боли в низу живота.

— Он не бог, Морана… — муж сдвигает брови к переносице, и на загорелом лбу его пролегает болезненная складка. — Его сила не мерцает. Он смертен. Долголетен, здоров, но уязвим и смертен.

— И неужели же ничего не сделать?

— Ты не похожа на властительницу смерти, Мара… Ты не сможешь ничего изменить.

— А как же ты, Тарх Перунович? Али тебе сын не люб?

Борода Даждьбога колыхается от сдержанного полувздоха-полуусмешки; он возвращает Богумира в руки матери.

— Почему ж не люб? Это большое счастье — держать в руках своих нашего сына, о котором мы грезили более сотни лет.

Морана вздыхает, убаюкивая вдруг разволновавшегося сына. Он ёрзает в пелёнках и издаёт странные звуки, но пока что не плачет.

— Можешь идти, Даждьбог, — пальцы ласково убирают пелёнку с лица Богумира, а голос — остро наточенное лезвие. — Незачем мужчине долго здесь находиться.

Даждьбог смешливо кхекает, а потом приглаживает длинные пшеничные волосы:

— Удивляюсь я тебе, Мара. Впервые таковой тебя вижу. Словно бы и не люб тебе более никто, кроме Богумира. Отчего ты его любишь так? Ведь это моя плоть и кровь.

— Я стараюсь не думать об этом, — равнодушно отзывается Морана, сталкиваясь с гневно-болезненным взглядом Даждьбога. — Это мой сын. Моя плоть и кровь. И хоть мощь в нём твоя, меня он любить и уважать будет. Ибо нет силы в этом мире, что могла бы разрушить связь матери и ребёнка.

— Вижу, прав был батюшка Перун: нет в тебе тепла. И не будет.

Даждьбог поднимается с горькой усмешкой и собственнически касается обжигающе-грубой ладонью нежной щёки жены. А потом, махнув рукой, покидает Моранину спальню. И снова Морана остаётся с ребёнком один на один.

Как же оставить его, думается ей, как же не вспоминать его в Нави.

Морана целует задремавшего Богумира в лоб и блаженно улыбается. Забытое ощущение счастья и облегчения наполняет её с пяток до макушки.