Шестой шаг — Рекс
Гаррус спрашивал её, способна ли она выстрелить в друга, в соратника, если от этого будет зависеть её жизнь, подразумевая, конечно же, Эшли. Эшли, готовую довериться предателю Удине, столько раз вставлявшему им палки в колёса, но не ей, не Лее Шепард, с которой плечом к плечу однажды спасла Галактику. И Лея помнит свой тогдашний нарочито насмешливый ответ: «Нет. Если я начну стрелять в союзников, лучше убей меня».
Кто же знал, что в Рекса она выстрелит дважды. Первый раз, когда они с Виксом ударили по рукам, и в атмосферу Тучанки Завеса выстрелило плацебо. Второй — на Цитадели, где были только он, она и тянущийся с Вермайра конфликт.
Гаррус, конечно, сказал, что Лея во всём права: и Рекс наставил дробовик первым; и ради Палавена не стоило множить расу кроганов, способных лишь воевать; и любой заколебался бы, когда речь идёт о кроганах; и поддержка саларианцев была необходима.
Но сейчас Лее кажется, что ею управлял банальный животный трепет перед расой неубиваемых великанов, цель жизни которых — война.
Седьмой шаг — самый тяжёлый и болезненный. Лея вспоминает Легиона, пожертвовавшего собой ради своей расы, во имя Шепард-коммандера, прежде не дававшего повода в ней усомниться, и хочет бесконечно просить прощения у него, у гетов, у СУЗИ — у стремившихся к человечности машин, которые оказались слишком близки Жнецам.
Пусть все говорят, что не было иного пути, что частота Горна была настроена на синтетическую жизнь, что весь разговор с ИИ Цитадели ей привиделся под влиянием Жнецов, Лея знает: красную кнопку нажала она.
Каждый шаг — это её вина и её боль. Её наказание.
Лея доходит до умывальника, и ноги подкашиваются. Она успевает ухватиться за раковину прежде, чем упадёт. Датчики движения срабатывают не сразу, и свет включается запоздало с раздражающим морганием. Вцепившись в раковину до судороги в руках, Лея таращится в своё отражение — в отражение человека, которого она не знает и не хочет знать.
Она выглядит хуже, чем на «Лазаре». Серое лицо кажется синюшним от зеленоватой больничной рубахи; по всему телу, за ушами, под подбородком — повязки и синяки. Её натягивали, как могли, её реконструировали, как умели — Лиара не могла допустить, чтобы Шепард исчезла снова, не увидев, какой мир построила.
Только Лея Шепард предпочла бы исчезнуть — тогда ей и боли бы не было, и не приходили бы по ночам к ней образы Кайдена, Рекса, Легиона и СУЗИ…
«Нет!» — хмурится Лея и мотает головой. Криво отросшие волосы больно царапают шею.
Лея заслужила всё, что с ней сейчас происходит. Она должна стать свидетелем последствий каждого из принятых ею решений: кому, как не ей нести всю ответственность; кому, как не ей платить по счетам — ей, спасительнице галактики, убийце множество раз.
Лея смотрит в своё лицо и не узнаёт. Где та девчонка, которая мечтала стать офицером Альянса? Где та девчонка, которая по ночам придумывала сказки о галактических приключениях и дружбе с инопланетянами? Где та девчонка, которая вписывалась в безумные авантюры, пока родителей не было рядом, чтобы их удивить? Где та девчонка, что мечтала покорить новые миры, сидя под бесконечным звёздным пустынным небом?
От неё ведь ничего не осталось. Только уставшая, измотанная, измученная этой жизнью оболочка. И эта оболочка не заслужила ничего из того, что причитается той Лее Шепард: ни уважения, ни преданности, ни любви, ни друзей.
Лея даже мать к себе не подпускает, потому что знает: она уже не та девочка, не её солнышко — это совершенно другой, отвратительный, поломанный человек.
Лея смотрится в зеркало, и ей хочется плакать от того, кого она видит в нём. Монстр, чудовище, получеловек, которого чудом не убила выбранная Горном частота.
Датчик теряет движение и гаснет. Лея остаётся в темноте. Она слышит, как в окно бьётся вьюга, капает ледяная вода из крана оглушительно громко, совсем как в камере на Ванкувере в ожидании суда. Конечности — руки, пальцы, ноги, даже кончик носа — немеют. Но Лея не может сдвинуться с места.
Она таращится в пустоту, кусая губу до горячей пульсации, когда боль в теле становится невыносимой, но знает: если разожмёт пальцы — рухнет грудой металла на шершавый кафельный пол.
Лея не считает, сколько стоит так, дрожа от напряжения, когда двери распахиваются. По шаркающей, нестройной походке Лея без труда узнаёт Джокера.
Джефф всегда появляется вовремя: тогда, когда Лея бы не подумала его вызвать, но когда он больше всего нужен. Он машет рукой, и продолговатые лампы над койкой вспыхивают лиловыми отблесками. Лея щурится и отворачивается от них.
— Эй, Шепард, ты тут? — Джокер осторожно шкребёт по косяку, прежде чем заглянуть в санузел.
— Здесь, — отвечает Лея сиплым голосом на грани исчезновения.
— Твою мать! — Джокер так быстро, как только ему позволяет болезнь, оказывается рядом с ней.
Лампы трещат и взрываются светом. Виски стискивает дробящая боль, Лея ахает, сгибаясь пополам и жмурясь. Колени трясутся, локти дрожат, к горлу подступает тошнота, и тогда ладонь Джеффа бережно накрывает её живот. Лея судорожно рвано дышит, считая падающие из крана капли, пока Джефф придерживает её за талию. Его рука такая горячая, что, кажется, сейчас расплавит клей, зафиксировавший её синтетическую кожу.
А может быть, Лея просто замёрзла.

Добавить комментарий