Ночь дышала удивительным умиротворением. Мириам выбралась из палатки, на ходу пряча фамильный кинжал в ножны, и огляделась. Погружённый в сон лагерь тихонько колыхался на мягком влажном ветру, и его трепетание таяло в лесных звуках. Подле палаток мерцали костры, собирая вокруг себя дежурных и полуночников. Таких, как Мириам.

Кутаясь в серо-синюю куртку Стражей, Мириам направилась к отрядному костру. Сегодня дежурила Лелиана. Изящная и тонкая, она склонилась над лютней, бесшумно поглаживая мозолистыми пальцами струны, и что-то напевала — подбирала мелодию. Мириам неловко замерла за её плечом.

— Разрешишь?

Лелиана почти незаметно вздрогнула, но как ни в чём не бывало кивнула с дружелюбной улыбкой:

— Конечно. Разве я могу тебе запретить?

С отрывистым вздохом Мириам уселась рядом, вытянув ноги к огню. На измученных ферелденскими дорогами сапогах застыли пятна ночной росы — так небрежно, неаккуратно и до неправильности живо. Лелиана отложила лютню и, поправив кожаные полуперчатки, взглянула на Мириам с пониманием. Казалось, в этом вздохе и взгляде, сосредоточенном на сбитых носках, Лелиана прочитала то многое, что тревожило Мириам ежедневно и изредка не давало спать по ночам. И с таким же пониманием промолчала.

Тихо потрескивал костёр, а его искры терялись в россыпи звёзд. Мириам качнула головой и шепнула:

— Как поразительно сплетаются пути Создателя. И как… Непросто их пройти.

— И правда, — выдохнула Лелиана. — Но у тебя получается! Да, быть может, не так, как от тебя того ждут, но всё-таки получается. А быть предсказуемым — смертельно опасно.

Мириам усмехнулась и пожала плечами. Со стороны, пожалуй, было виднее, потому-то Лелиана говорила с такой стальной уверенностью, а Мириам была готова ей верить. У них была цель — остановить Мор любою ценой, и они к этой цели шли. Медленно, но верно следовали старым договорам Серых Стражей, а Создатель чинил им препятствия, из которых практически невозможно было выбраться живыми. Однако им удавалось.

Их не убили ни Порождения Тьмы, ни бандиты, ни гномы, ни големы, ни Антиванские Вороны, ни демоны, ни одержимые (ни даже Ведьма из Диких Земель, как бы ни пугал Алистер!) — они выжили, выстояли и даже помогали подниматься остальным. Вокруг их небольшого отряда собиралась самая настоящая армия, немного нестройная, совершенно разномастная, но всё-таки сильная. И сила её была не в дисциплине и, наверное, даже не в командире или обязательствах — в надежде на чистый рассвет, с которым по просторам Ферелдена растекутся покой и былая благодать.

В ожидании этого рассвета они сидели в темноте перед кострами, травя байки и потягивая пойло разной дряности и крепости. Мириам оглядела тёмные фигурки то там, то здесь мелькавшие у костров, и восхищённо улыбнулась. Это была лишь малая часть — гонцы, время от времени отправляющие отчёты начальству и готовые в решающий миг отправиться за подкреплением, чтобы объединёнными силами нанести решающий удар по Мору и Архидемону.

Почти так, как мечтал король.

Мириам тихонько рассмеялась. Собственный смех показался едким и надтреснутым. Лелиана, вновь взяв в руки лютню, помедлила и недоумённо приподняла бровь.

— Забавная получится легенда, да? — кивнула Мириам на лютню. — Двое юнцов собрали армию, которая в любое другое время перегрызлась бы между собой.

— Почему же легенда? — качнула головой Лелиана и невесомо перебрала струны. — Это будет самая настоящая песнь о Героине, которая опускалась на самое дно, пила саму тьму, но становилась лишь светлей и вела остальных навстречу свету.

Эти слова, растворившиеся в звенящих нотах простой и нежной мелодии, прозвучали так просто и правдиво, что у Мириам перехватило дыхание. Она хотела просипеть, действительно ли она выглядит такой, заслуживает ли таких слов — не смогла. Лишь уселась поудобнее на влажной траве и, отряхнув руки от земли, посмотрела на Лелиану.

Её лицо почему-то расплывалось.

— Знаешь, я была бы очень рада, если бы имела право написать о тебе песнь.

— Что?.. — Мириам моргнула, пытаясь избавиться от слёз: сколько дней уже не тревожили они её! — Конечно! Ты имеешь на это право, Лелиана. Больше, чем кто-либо!

Лелиана, отложив лютню, подсела поближе к костру и Мириам. Отведя взгляд в сторону леса, она растерянно пожала плечами:

— Когда мне привиделся сон, я была убеждена, что Создатель избрал меня для высшей цели, как когда-то избрал Андрасте. Однако с каждым днём я… Мне кажется, этот сон был о тебе. Я понимаю, наверное, это звучит странно, но ты ведь действительно повсюду рождаешь свет. И тепло. Мириам, за тобой идут, потому что этого хотят — не сомневайся. Даже Огрен. Даже ворчун Стэн. И я… Хочу. Ты можешь меня многому научить. И уже учишь. Впрочем, когда я тебя увидела, я было не поверила, что Создатель направил меня именно сюда — к тебе. Вы были довольно странными.

Мириам потянулась к Лелиане и взяла её за руку. Рука у неё была тёплая, твёрдая и жёсткая — натренированная жестокими интригами Орлея, тетивой лука да струнами лютни.

Их пальцы несмело переплелись.

— Знаешь, я было тоже засомневалась. Но ты так отчаянно хотела помогать. И так искренне верила, как я не умела никогда. Да и не умею… Это ты находишь свет там, где его нет; зажигаешь его там, где его никогда и не было, — шепнула Мириам, вглядываясь в живые и ясные, как родниковая вода, глаза Лелианы. — Словом, совершенно не важно, что значил тот сон. Куда важнее, что ты здесь и ты… Ты не просто одна из тех, кто сражается с Мором. Мне очень хорошо с тобой, Лелиана. Понимаешь?

  Когда Лелиана коротко кивнула, а потом потянулась за объятиями, Мириам ни на миг не усомнилась в её честности. Невидящими глазами уставившись в безмятежный сон лагеря, она сцепила кончики пальцев под лопатками Лелианы, и в груди её разлилось тепло. Не восторженно-трогательное спокойствие, накрывавшее Мириам рядом с Алистером, — это было тепло иного толка: умиротворённость и гармония, как если бы Мириам нашла в Лелиане частичку себя.

Разомкнув объятия, они сели близко-близко друг к другу. «Поразительно — размышляла Мириам, протягивая к костру озябшие пальцы, — как за эти дни мы стали близки. Лелиана, Алистер — кажется, ещё вчера мы были совершенно чужими людьми и даже знать не знали ничего друг о друге! А теперь… Я совершенно не представляю, как бы жила без них. Кажется, Мор всё-таки сближает людей». А Лелиана улыбалась, склонив голову к плечу. Её волосы казались рождёнными из пламени костра, а улыбка была поразительно искренней и живой.

Они сидели плечом к плечу, глядя то друг на друга, то на звёзды, рассказывали друг другу истории целую ночь.

И, как и все, ждали рассвет.

Алика сбежала по ступенькам прочь из университета навстречу сырой, промозглой осени, полной грудью вдыхая горьковато-дымную свободу и на ходу ныряя в рукава пальто. Пуллеры на почтальонке бряцали в унисон торопливым шагам, а сама сумка так и норовила сползти с плеча и врезаться в голень. Не сбавляя темпа, Алика поправила сумку, пригладила воротник пальто, затянула пояс в тугой узел.

Когда зеленоватое здание наконец скрылось с глаз, а вернее Алика затерялась в тропках  университетской аллейки среди голых угловатых клёнов и берёз, за тёмно-зелёными ёлками и елями с синеватыми и лохматыми лапами, как из книжки с рассказами для детей, она сбавила шаг.

Тяжёлые подошвы осенних ботильонов вдребезги разбивали сизые лужи, и жёлтые сморщенные листья-лодочки накрывало штормом. Алика подставила разгорячённое лицо едва ощутимой осенней прохладе. Шлейфом за ней волочились звуки и огни Хэллоуина, и боль тупо пульсировала в висках.

Алика не верила ни в Хэллоуин, ни в Самайн, ни в Велесову ночь, ни в порталы, ни в параллельную реальность — ни во что из того, о чём слишком громким полушёпотом на прошлой неделе на добровольно-принудительном факультативе по конфликтологии шушукались студентки филфака. Алика тогда колко глянула на них через плечо и одобрительно кивнула несколько смущённой преподавательнице, которая была обречена первой внедрить эту дисциплину среди экономистов и рекламщиков.

Конечно же, Алика не верила и в то, что тридцать первого октября из всех углов выползает нечисть, чтобы утащить кого-нибудь живого в свой мир. Однако декан, до этого маячившая лишь призраком, безликой фамилией на приказах и ни разу не проводившая у них пары, материализовалась в кабинете и именно сегодня — и именно тогда, когда Алика тасовала таро, чтобы сделать Веронике уже обыденный расклад на отношения, — и утащила Алику за собой в читальный зал библиотеки, где по инициативе филологов развернулся Хэллоуин.

Декан подумала, что гадания на таро в такой день очень кстати — все были «за». Разумеется, кроме Алики, но её никто и не спрашивал: декану ведь нужно сдать отчёт!

Девочки из воспитательного отдела — не то студентки, не то работницы, не то одновременно и студентки, и работницы — всучили Алике грим, потрёпанные кисти, старую палетку теней и отправили в туалет привести себя в порядок и превратиться в ведьму Хэллоуина. Алика предложением не воспользовалась и обошлась тем, что нашлось в бездонной сумке: жидкий хайлайтер с металлическим блеском, огрызок коричневого карандаша для губ, бордовый тинт превратили её в ведьму с ледяным пронзительным взглядом исподлобья, а простое маленькое чёрное платье пришлось очень кстати.

Тяжелее всего далась маска таинственной улыбки и притворного дружелюбия, когда каждая вторая просила расклад на отношения: их не интересовала ни учёба, ни карьера, ни семья — отношения с парнем. И Алика каждый раз судорожно вздыхала и нервно тасовала потрёпанные карты.

— И почему не отказалась? — сипло пробормотала Алика и откашлялась.

Она едва-едва сумела вырваться из цепких лап празднующих и раствориться в безликой толпе заочников, хлынувших со звонком из кабинетов. Отчего-то её столик пользовался особенной популярностью, и она успела охрипнуть, снова и снова поясняя значения бессмысленных, безжизненных картинок, пока все охотно верили её словам. Алика так торопилась слинять, что даже бросила карты, пережившие ковид и еженедельные вопросы про Евгениев, Андреев и Максиков, там же, в библиотеке.

Алика с облегчением выдохнула, запрокинув голову к небу. Тяжёлые серые тучи вот уже три дня грозились взорваться первым колючим снегом, скрыть грязь, положить начало зиме. Но всё, на что была способна: выдавливать по утрам жалкие, мерзкие, мелкие дождинки.

Алика неуютно передёрнула плечами и, спрятав руки в карманы, ускорила шаг: её автобусы ходили редко, а сейчас как никогда хотелось домой. Алика свернула с узкой аллейки к калитке как раз вовремя, чтобы увидеть, как перед её носом от остановки, переваливаясь с боку на бок, отъехал её автобус, переполненный донельзя.

Алика кончилась.

На деревянных ногах она дотопала до ближайшей скамейки и, бухнувшись на неё, обречённо скользнула ладонями по лицу. Жизнь в последнее время только и делала, что подбрасывала ей испытания разного рода: начиная от заговора внутри группы, заканчивая этим мероприятием, вывернувшим её наизнанку.

Дни превратились в череду однообразных картинок: лекции-практики, неаккуратно разбросанные по тетрадкам; числа-таблицы, больше не радовавшие складными формулами; надменные оскалы, злорадные «энки» в журнал; и невинные взмахи накладными ресницами-мохнатками и просьбы погадать.

Забавы с таро были способом разнообразить унылые скучные будни, но сейчас даже от одной мысли об этом тошнило. Алика застонала и, пропустив волосы сквозь пальцы, вытащила из сумочки телефон. На заблокированном экране болталось непрочитанным сообщение от Ильи Муромцева.

Ему не повезло оказаться последним среди немногочисленных переписок, и Алика без раздумий выслала ему видео, где рассказала всё, что думает о декане, об отделе воспитательной работы, об одногруппницах и этом треклятом празднике, пока красилась. Он в ответ бомбардировал её стикерами с глазами-сердечками, а потом просил держать в курсе.

И хотя их общение, во многом благодаря ковиду, стало проще, Алике казалось, она поспешила. Рано быть столь честной, столь открытой — столь слабой! — с Ильёй, но всё-таки, улучив свободную минутку между страждущими до гаданий, написывала ему короткие отчёты.

Илья, 17:08

Если тебя решат спалить на костре, пиши, захвачу воду.

— Дурак, — фыркнула Алика в сторону, но всё-таки ответила.

Алика, 17:33

Аутодафе не состоялось.

Страницы: 1 2 3 4 5

Что у Вари неприятности, Олег догадался ещё в понедельник, когда она, испуганная, дрожащая, совершенно по-детски повисла на нём, спасаясь от мрачных мужчин в штатском, но промолчал. Промолчал и вечером, когда в майле вместо привычной рекламы банков вдруг всплыли предложение пройти реабилитацию от наркотической зависимости, приглашение на юридическую консультацию и иконка онлайн-платформы психологических консультаций — подумал только, что подобные запросы делать лучше не с домашнего вай-фая, чтобы не рассекретили. Случись что серьёзное, Варя непременно рассказала бы об этом: Олег с Яной делали всё, чтобы дочь могла на них положиться. Но она смотрела кино, спокойно развалившись в кресле-мешке, а наутро и вовсе веселилась, пританцовывала и подпевала колонке не в такт, поэтому Олег решил, что перебдел и Варю просто напугало внимание полиции.

И вдруг нос к носу столкнулся с Филом. Тот вылетел из подъезда, как пробка от шампанского, плечом задел Олега, пересёкся с ним взглядом — и не сказал ничего: ни задушенного «здрасьте», ни испуганного «извините», ни банального «ой». Он отшатнулся, глянул на него широко распахнутыми глазами, полными испуга, и рысью кинулся прочь. Олег придержал дверь. Незамеченный, он наблюдал, как метался из стороны в сторону Фил. Сперва он сверился с телефоном, притормозил у арки, развернулся, вскочил на поребрик, чтобы пропустить въезжающую во двор машину, и помахал Варе на прощание рукой.

Хмыкнув, Олег закрыл дверь и вошёл в подъезд.

В дверях его тоже никто не ждал, хотя обычно Варя от нетерпения притопывала босыми ногами на грязном коврике у порога, а Олег ещё на лестничной клетке между этажами рявкал: «Не стой на холодном!» Сегодня дверь Олег открыл сам, повесил ключ в пустующую ключницу. Варин ключ почему-то валялся на полочке под зеркалом среди флаконов духов, расчёсок и прочей мелочи. Как правило, Варя не бросала вещи где ни попадя и в этом была так не похожа на Яну. Жена могла разбросать по квартире недочитанные книги, записные книжки, украшения, но от этого в квартире становилось только уютнее.

 Со вздохом Олег повесил Варин ключ в ключницу, щёлкнул по носу брелок в виде глупого белого котика, стянул ботинки и гаркнул:

— Вар-вар-вар-вар-вара!

В детстве нашкодившая Варя часто пряталась под столом, под кроватью или за диваном, и Олег всегда знал, как её выманить: он рокотал “Вар-вар-вар-вар-вара” и притопывал ногами для пущей убедительности. А когда Варя с развесёлым визгом выбегала из укрытия, Олег перехватывал её и щекотал до бессилия и только потом устраивал притихшую Варю в кресле, сам присаживался на корточки и спокойно объяснял, как делать можно, а как не стоит, чтобы мама бормотала только добрые заклинания и не превращалась в Гингему. Тогда Варя сползала с кресла и шла убирать разбросанные игрушки, вытирать разлитое молоко, подбирать рассыпанные макароны, составлять раскиданные книжки на полку, а весь день гонявшаяся за дочерью Яна прятала усталость на его груди.

К ним много тогда лезли с непрошеными советами — «Девчонка избалованная вырастет!», «Пороть надо, как сидорову козу!», «Да что толку разговаривать? Она ж лялька совсем, всё равно ничего не поймёт», «С детьми, как с щенками, надо: ткнул мордой в лужу один раз — и больше никаких проблем», — но Олегу не хотелось, чтобы дочь, родившаяся на восходе новой эпохи, жила по-старому: испытывала боль, унижения, лишения там, где должна быть в безопасности, связывалась с сомнительными компаниями и искала поддержку вне дома, а домой возвращалась, как в тюрьму, искала себя, глядя на других и забывая о своих собственных желаниях. Олег хотел, чтобы вся жизнь, переступившая границу нового тысячелетия, потекла по-другому, и у него получилось. Он смотрел на сверстников, на их детей, рано повзрослевших, как Артём, или открыто ненавидящих родителей, или совершенно игнорирующих советы старших и шатающихся по дворам, как в девяностые, и укреплялся в мысли, что всё сделал правильно.

Олег повесил зимнее пальто на крючок, стряхнул с воротника холодные капли подтаявших снежинок, и повторил:

— Я сказал: “Вар-вар-вар-вар-вара”!

— Ну па-ап… Я сижу, никого не трогаю, починяю примус.

Варин ленивый голос донёсся из кухни. В золотистой полоске света на полу мелькнула тонкая тень, и сразу зашумела вода, загремела посуда, забулькал чайник — тихий до этого дом ожил, по квартире поплыл сладковатый запах поджаренного лука и помидоров, а в комнатах стало светлее, хотя Олег ещё не прикоснулся к выключателям. Растерев озябшие ладони друг о друга, Олег выложил из кармана пальто брелок сигнализации, проверил состояние машины и, удовлетворённый, нырнул в спальню переодеться.

Янины цветы на подоконнике поникли, не то подмороженные вечно приоткрытым окном, не то опечаленные отъездом хозяйки не меньше Олега. Сменив рубашку и брюки на футболку, подаренную Яной на Новый год, с развалившимся в офисном кресле ленивым недовольным котом и спортивные штаны, Олег через одного полил цветы из стоявшей у батареи бутылки с мутной водой. Фиалка с бархатными листочками, которую Яна спонтанно притащила домой прямо накануне отъезда («Какая-то женщина продавала их прям на морозе у продуктового, — болезненно морщась, рассказывала она, пока пересаживала цветок из стакана из-под сметаны в ярко-розовый горшок за полтора часа до рейса. — Я не могла пройти мимо! Это же фиалка. Она бы умерла!»), приподнялась с земли, и крохотные листочки приветливо покачивались вверх-вниз. Олег скинул её фото Яне. Она тут же прислала сердечко.

В кухне перестала шуметь вода, а из коридора раздался тоненький голосок Вари:

— Па-па! Вы-хо-ди. Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.

— Она мне ужин приготовила… — рассмеялся Олег под нос, но Варе крикнул: — Иду, дочь!

Варя, забравшись с ногами на стул, глотала капучино из огромной бледно-зелёной кривоватой чашки с выпуклыми розовыми цветочками, которую слепила недавно на мастер-классе в очередном порыве найти себе хобби, и тыкала пальцем в экран телефона. Однако едва Олег переступил порог кухни, Варя заёрзала и неуклюже натянула конец футболки на коленки.

— Варь, испортишь футболку, — нахмурился Олег.

На столе его уже ждал омлет с луком, колбасой и помидорами. В любимой кружке с надписью “BOSS”, от который вверх поднимался пар, чернел чай с бергамотом. На блюдце рядом разместились два скромных ломтика подсушенного хлеба, а в центре стола совершенно нехудожественно сгрудились тюбики соусов: соевый, сырный, горчица, кетчуп, васаби. На немой вопрос Варя пожала плечами:

— Не знаю, насколько вкусно получилось. На всякий случай вытащила все.

Составив в холодильник все тюбики, кроме кетчупа, Олег наконец уселся за стол и посмотрел на Варю:

— А ты ужинать не собираешься?

— Я уже, — буркнула Варя и перегнулась через стол, чтобы подтянуть к себе пухлый стеклянный чайничек, на стенках которого осели мокрые листочки мяты, смородины и ещё какой-то травы.

— Что ты делаешь?

— Сейчас увидишь.

Варя прислонила телефон к чайничку, сделала пару пассов руками, как будто это помогло бы ему удержаться, и по кухне раздались длинные размеренные гудки.

— Кому звоним? — полюбопытствовал Олег, разламывая омлет на кусочки.

—Маме, — улыбнулась Варя и спрятала ноги под стол.

Несмотря на то что она постаралась сделать это быстро, так что аж звучно стукнулась о столешницу и чай в кружке пошёл кругами, Олег успел различить на Вариных коленках красные пятна свежих синяков. Олег нахмурился: не странно было, что Варя набила синяки (с тех пор, как она вслед за Яной начала регулярно заниматься йогой и пилатесом, они появлялись то там, то здесь), странно было, что она их прятала.

— Варь… — вздохнул Олег, но спросить ничего не успел: Яна подняла трубку.

— Привет, доча! — послышался сбоку её голос, искажённый помехами.

Варя помахала ей рукой и развернула телефон к Олегу:

— А я не одна! Папа уже дома.

— Олег! Привет! Сто лет тебя не видела! — широко улыбнулась Яна, от чего на щеках проступили очаровательные ямочки.

— Всего-то четыре дня.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Из темноты возвращаться было тяжело. Перед глазами всё ещё маячил далёкий тусклый огонёк единственного факела кладовой, где остались родители. Как Мириам ни цеплялась за холодные влажные стены чёрного хода, как ни обламывала аккуратные ногти до крови, как ни стирала кончики пальцев до мяса, не могла до него дотянуться, ухватиться за шанс спасти их. И вопль, отчаянный, раздирал горло, разрывал связки, но — оставался беззвучным.

Сквозь зубы прорвался стон, обоюдоострой иглой застыв поперёк горла, Мириам поморщилась. Каждый неровный вздох ударялся в грудь и отдавался пульсирующим жаром в спине. Чья-то жёсткая холодная рука схватила её за шею, губы защипало травяным настоем. Мириам скривилась, тогда рука сильнее перехватила её шею и низкий голос надавил на сознание так же мягко, как шершавое горлышко бурдюка — на губы:

— Пей, девочка, пей.

Пить приходилось маленькими глоточками, и каждый — жидкий огонь в истерзанное горло. Когда настойка кончилась, Мириам закашлялась и позволила опустить себя обратно.

— Молодец.

Отрывистая суховатая похвала показалась смутно знакомой, Мириам осторожно приоткрыла глаза. После темноты тревожного сна тусклые цвета мира зарябили, заплясали разноцветными кругами. Глаза пришлось прикрыть, но провалиться обратно в забытье Мириам себе не дала. Вокруг пахло сеном, мокрой землёй и лошадьми, как в конюшне, и дымом. А шею колюче щекотало тонкими метелками снопов.

Она была не дома. Но где?

Мириам сделала ещё одну попытку оглядеться и чуть приподнялась на руках, правда, тут же рухнула обратно в сено от боли, вспыхнувшей под лопаткой. Впрочем, сознание не потеряла и даже сумела, морщась и то и дело закрывая глаза, оглядеться. Вокруг были рассыпаны тюки с сеном и жёсткие мешки, в каких прислуга таскала свой скудный скарб, переезжая из комнаты в комнату. Сквозь тонкий брезент над ней, трепыхающийся на ветру, угадывалось зеленовато-лиловое предрассветное небо. А рядом старательно натирал кинжал смуглый мужчина с тёмными волосами, затянутыми на затылке в хвост.

«Дункан! Серый Страж!» — подсказал отцовский голос как-то издалека, из глубин памяти, и Мириам оставалось лишь повторить за ним.

— Дун-кан? Серый… Страж?

Фраза получилась обрывистой, сиплой, и глухо лопнула, как подгнившая тетива. Дункан поднял голову, в густой тёмной бороде промелькнула полу-улыбка.

— Рад видеть тебя в сознании. Как самочувствие?

Мириам осторожно отползла от Дункана и поморщилась: левую руку сковало пульсирующим жаром.

— В сознании? — Ссохшиеся губы едва шевелились, совершенно не поспевая за мыслью, и так неторопливой, короткой и простой.  — Что было? Где мы?

В ответ на этот Дункан внезапно резко вложил кинжал в ножны и обернулся к ней. Совсем другой: уже без тени улыбки, с мрачным, почти что чёрным взглядом. Мириам содрогнулась всем телом — и что-то знакомое почудилось в таком почти животном страхе перед этим мужчиной.

— Так ты… Не помнишь? — глухо пробормотал он, потерев бороду.

— Не помню… Что?

Дункан глубоко вздохнул и на секунду прикрыл ладонью глаза, как будто собираясь с мыслями перед чем-то болезненно важным, мучительно серьёзным. И Мириам с облегчением отвела от него взгляд. В глаза бросился двуглавый грифон, распластавшийся на рубахе среди бурых кровавых пятен серебристыми нитями. И воспоминания о прошлой — или очень далёкой? — ночи опрокинулись на голову грудой камней.

Орен. Орианна. Сэр Гилмор. Выбитые двери. Перевернутая мебель. Нэн. Папа! Мама! И костры. Много-много красно-оранжевых чудовищных языков, с причмокиванием пожирающих кровь, дерево, стены — жизнь. Огромный столб дыма, чёрного от предательства, бордового от крови невинных, над Хайевером.

Мириам медленно подняла левую ладонь на уровень глаз. Пальцы тряслись, боль ритмично пульсировала в плече почти в унисон с гулкими медленными ударами сердца, а ногти были обломаны почти до мяса.

Грудь взорвалась, как бочка с порохом. Мириам сипло вдохнула раз, другой, третий — а воздуха всё не хватало — замахала руками, пытаясь нащупать, целы ли рёбра, или лопнули, как железные обручи. Мириам задрожала вся, сжалась, руки сдавили грудь, и там между рёбер, где сердце, садняще, вибрирующе завыло отчаяние.

Дункан метнулся ей за спину, грубая ладонь больно зажала рот.

Мириам не сразу поняла, что это взвыла она. У неё ведь на это не было ни голоса, ни сил.

— Тише, — низкий, обманчиво бархатный голос у самого уха показался угрожающим рыком пантеры, — тише. Не кричи. Не время. Знаю, что больно. Но не время ещё. Людей распугаешь.

Мириам рванулась, проскулив в ладонь что-то невнятное: сама не знала, что хочет сказать. Дункан другой рукой сжал её руки и цыкнул сквозь зубы:

— Не кусайся только больше. У меня не осталось бинтов, а эти добрые люди, боюсь, не готовы делиться тканью со Стражами.

Все попытки вырваться были тщетны. Мало того, что каждое движение отдавалось крохотным взрывом под левой лопаткой и глаза застилало болючими слезами, так ещё Дункан держал крепко — намертво — и перехватывал Мириам за секунду до попытки вывернуться. Как будто знал все её приёмы заранее. Наконец она сдалась, обмякла в его руках и шумно засопела в ладонь.

— Не будешь кричать?

Мириам поспешно замотала головой. И стоило Дункану её отпустить, она неуклюже перекатилась в противоположный угол повозки, дрожа, отфыркиваясь от слюны, слёз и рыданий, спазмами сдавливавшими горло, и вытирая губы тыльной стороной ладони. Боль пульсировала уже не в руке — во всём теле от мыслей, слишком быстрых, слишком острых, слишком торопливо кружащих в сознании. Дункан с протяжным вздохом облокотился о борт телеги и размеренно заговорил:

— Я опасался, что ты вообще не выживешь. Рана была не тяжёлая, но наконечник, по-видимому, был смазан ядом. Напрасно ты обломала стрелу и никому ничего не сказала.

— Я забыла, — сипло простонала Мириам, пряча лицо в ладонях.

— Удивительно. Ты потеряла сознание неподалёку от вашего замка. А когда мы добрались до ближайшего дома, у тебя началась горячка. Ты бы видела, как смотрела на меня хозяйка, пока я извлекал наконечник. Он, к слову, засел глубоко, пришлось зашивать, так что не торопись размахивать руками — разойдётся.

От мысли, что грубые руки Дункана, мужчины, раздевали её, ощупывали в поисках раны, зашивали, перевязывали, Мириам передёрнуло. И теперь она отчётливо почувствовала, как стягивают воспалённую кожу неровные узелки грубой тёмной нити. От этого плечо заболело сильнее.

— Куда мы теперь? — прошептала она, так и не поднимая головы.

— У меня оставалось немного денег, чтобы договориться с торговцами. Нас обещали довезти до Денерима и не тревожить. Но хорошо, что ты пришла в себя. А то на нас уже косо смотрят.

Мириам кивнула. Ей, в общем-то, было совершенно безразлично, куда идти: возвращаться всё равно было некуда. Она отняла ладони от лица и рассеянно погладила воздух.

— А где… Клевер?

— Твой волкодав сбежал, как только мы покинули замок. И пока не появлялся. Но не переживай, мабари достаточно умны, чтобы не бросать своих хозяев. Думаю, он вернётся.

— Конечно, — рвано усмехнулась Мириам и прикрыла глаза.

Хотелось плакать, но слёз не было, не было голоса. Только что-то щипало под веками. Дункан понятливо замолчал. Телега дёрнулась, заржали лошади, залаяли псы — кажется, заканчивалась стоянка. Застучали под колёсами камни, зачавкала грязь. То с одной, то с другой стороны слышались выкрики и похабные шуточки. Эти люди были счастливы. Люди не знали ничего.

— Какой… Какой сейчас день недели? — Мириам открыла глаза и взглянула на Дункана.

Тот задумался на мгновение, почесал бороду и кивнул:

— Понедельник. Ты три дня провалялась в бреду.

— Понедельник… — эхом отозвалась она. — Впереди ещё целая неделя…

— Впереди ещё целая жизнь, Мириам Кусланд. Если повезёт.

Скривившись в ответ, Мириам отвернулась. Брезент раздражающе покачивался перед глазами, в его потёртостях вспыхивало солнце, и Мириам отдёрнула полог. Перевесив босые ноги через борт телеги, она прищурилась и подняла голову.

Вдалеке занимался кроваво-красный рассвет, затянутый дымкой сгоревшего дома.

Вика приходит снова, как и семь дней подряд до этого, плотно прикрывая за собой белую пластиковую дверь. Только на этот раз не в форме, не в гражданском — в человеческом (её принадлежность к погонам выдает разве что запись в журнале посещений, сделанная слишком уж аккуратным почерком студентки-санитарки). В мягком свитере и серых джинсах её легко принять за одну из посетительниц городской женской консультации: девушку, дочь, мать, подругу — сестру.

Вика знает не понаслышке, как важно в такие моменты видеть перед собой человека: лицо, способное слушать, сопереживать — выражать хоть какое-то эмоции, а не молча требовать ответов. Поэтому без слов присаживается на край стула рядом с кроватью: Вере всё ещё не рекомендовано вставать. Вера прижимает к груди потрёпанного плюшевого мишку и ворчит ему в ухо:

— Я же сказала, что не буду ничего говорить. Не буду давать никаких показаний!

О таком — не говорят. И Вика не настаивает.

— Хорошо, — легко соглашается она, придушивая жаркий порыв гнева, — я просто пришла тебя навестить.

— Серьезно?

Большие тёмные глаза Веры, обрамленные пушистыми ресницами, смотрят на неё с недоверчивой надеждой, а не скепсисом, который старательно она вворачивает в голос. Вика кивает. И с улыбкой — от напряжения подрагивают уголки губ — рассказывает о своих студенческих годах и парнях.

Парне. Одном. Единственном.

Вика делится этим уже без какой-либо надежды на результат.

О таком не рассказывают: хранят в секрете до тех пор, пока результаты анализов не бросят в жар, пока в полицию не позвонят из администрации женской консультации и не сообщат о механических повреждениях.

— Я не хотела, — вдруг прерывает Викин рассказ Вера, подтягивая колени к груди, — оно случайно вышло. Ну то есть…

«Это моя вина», — слышит Вика свой голос сквозь года за мгновение до того, как это сорвется с искусанных и разбитых губ Веры.

— Он сказал, что это всего лишь игра. И что всё так и должно быть, и…

«…что все так делают регулярно и даже по несколько раз в день — только глупенькие боятся», — знает Вика.

Пальцы скручивают ломкие волосы в пучок, не с первого раза. Покусанные ногти больно цепляются за пряди. Вика шипит кошкой, чьи права только что ущемили.

— Мы с ним встречались довольно долго…

«Почти год», — вздыхает про себя Вика, но продолжения не слышит.

Закашлявшись, Вера тянется в сторону графина с водой; синяки на смуглом предплечье отцветают анютиными глазками, едва заметные бордовые браслеты на коже — слишком привычный след, чтобы задерживать на нём взгляд. Вика торопливо подаёт Вере стакан. Расплескав половину на пол.

Вера пьёт жадно, рваными неровными глотками, но не отводит от Вики взгляда. Не то следит, чтобы она, наплевав на формальности, не включила диктофон, не то оценивает её как следователя, человека — женщину.

Стакан едва не разбивается — Вика ловит его почти у пола, ногтями зацепив рисунок маков, и аккуратно ставит на место. Вера пытается залезть под одеяло.

— Так вот, мы встречались целых три месяца. И он говорил, что всё серьёзно, что он…

«Никогда не встречал такую, как я», — уголки губ опускаются; Вика медленно, надавив на запяточную часть, стягивает кеды.

— Он был прав, по-своему, — Вера растопыривает пальцы; под ногтями эпителия не было: она не пыталась отбиваться, даже не думала. — Я соглашалась с ним. Он напоминал мне, что делал для меня…

«Водил в кино…»

— Заказывал суши.

«Давал попользоваться компьютером», — Вика подтягивает колено к груди и устраивает на нём подбородок. Смотрит на Веру, как Алёнушка в мутную воду, и видит своё отражение.

— Водил на скалолазанье.

«Подкармливал батончиками».

— Заказывал доставку цветов, — Вера качает головой головой, — справедливо было бы, чтобы и я, со своей стороны, хоть что-нибудь сделала.

— А неужели… — Вика заходится в кашле, и почти сразу видит перед собой стакан воды в мелко трясущейся Вериной руке; сделав пару глотков, продолжает: — Спасибо. И прости, пожалуйста. Так вот, неужели же ты ничего не делала?

Вера ведет плечом.

Вика знает — делала: наверняка, нет-нет, да готовила, приободряла его, поддерживала, баловала милыми подарками, угождала, уступала — да любила, в конце концов, наивно и слепо, как дура.

— Перед тем, как всё… случилось, — Верин голос понижается до мышиного писка, пальцы трясутся, Вика накрывает их своею рукой. — Он… Он думал, что я меркантильная, а мне его деньги нужны и не были вовсе. Но я не хотела. Не так. Так мне было страшно. Он сказал, он попросил…

«Докажи, что я тебе важен и нужен», — говорили его светлые глаза, жадно пожирающие её, обнаженную.

— А я… А я… Я не хотела. Я отбивалась. Но когда всё случилось, он… Он сказал, что всё так и было задумано и что мне должно было быть… Больно. Он убедил, что… Что я сама его попросила об этом.

— Что я сама его попросила об этом.

Слова срываются с языка лёгким эхом, припечатывающим к месту. Вику мелко трясёт вместе с Верой. Приходится стиснуть зубы, чтобы не стучали, и мягко привлечь к себе Веру. Она утыкается лбом ей в плечо и сопит — терпит, сдерживает эмоции, пока ещё их выпускать на волю опасно. Вика неровно гладит её по непослушным кудрям.

Хорошо, что в палате никого. У проницательных женщин постарше возникли бы вопросы: отчего у следователя покраснели веки и тушь потекла по виску вниз.

— Ты не виновата, — шепчет Вика, прикрывая глаза. — Если ты точно сказала нет, если ты говорила, что не готова, ты не виновата. И уж точно никто не позволял ему ограничивать твою свободу против твоей воли, доводить тебя до больничной койки. Никакая игра, никакое действие не может быть совершено против твоей воли.

— А как же сессия? Или работа? Это разве не виды насилия?

Вера, шмыгнув носом, отодвигается, а Вика смеется: это другое. У Вики, конечно, на кончике языка самый главный вопрос — ради которого она (и ещё половина полиции по распоряжению отца девочки) и кружит коршуном вокруг Веры восьмой день — но она терпеливо молчит. Вера в задумчивости жамкает кудри и вдруг поднимает на Вику глаза. И в этом прищуренном взгляде и гордо вздернутом носе Вика, пожалуй, узнает начальника военчасти, приезжавшего ругаться к её начальству.

— У него было восемь дней. — Вера выплёвывает слово за словом. — А он так и не объявился. Даже сраного букета не прислал. Не спросил, как я, даже ни через одну из подруг. Даже его друг приходил, под окнами стоял, его не пустили, но он мне моего мишку принес. Из его квартиры. Я у него в черном списке. Виктория Сергеевна, я готова говорить под протокол.

— Уверена? — спрашивает Вика, извлекая из чехла лаптоп; шаблон протокола — всегда на рабочем столе.

Вера кивает. И пальцы начинают мелькать по клавиатуре до зудящего жара в подушечках.

А когда Вика собирается уходит, Вера окликает её на пороге с неровной, дрожащей улыбкой:

— Виктория Сергеевна! Вы — чудо-женщина.

— Это моя работа, — усмехается Вика и торопится выйти вон.

На улице солнце щиплет глаза, и так слепые от слёз. Оперативник Толя — в панели быстрого набора, самый актуальный контакт.

— Толь! Толь!

Едва прекращаются гудки, Вика торопится выдать всю информацию Толе. Прежде, чем её разорвет на мельчайшие пылинки. Запрокинув голову, она шумно дышит в трубку и повторяет, как мантру:

— Толь! Она назвала. Назвала имя! Толь! Я знаю, кого надо искать! Имя скину.

Что отвечает ей Толя, Вика не слышит: слишком сильно гудит кровь в ушах. Вика прерывает звонок, падает на скамейку, больно ударяясь копчиком, и складывается пополам, пряча лицо в ладонях.

— Ты молодчина, Виктория Сергеевна. Только что ж ты трубку кидаешь? Я ж сказал, что тебя жду.

Над ухом насмешливо звучит мягкий голос, на плечо ложится тёплая ладонь — Вика с визгом соскакивает со скамьи. Мирно дремлющие у дымящихся люковых крышек голуби с нестройными хлопками подлетают на месте, несколько женщин оборачиваются на них. В их глазах — любопытство, осуждение, зависть и даже как будто готовность помочь.

— Прости, — тихо выдыхает Вика, присаживаясь на край скамьи.

Толя покорно опускается на противоположный:

— Виктория Сергеевна, что случилось?

Вика мотает головой и, зажав губы тыльной стороной ладони, молча всхлипывает. О таком не говорят — такое намётанному глазу видно, поэтому Толя медленно пододвигается ближе.

— О боже…

Вика отрицательно мотает головой: в целом, всё вышло не так плохо, как у Веры, но вполне могло закончиться и похуже.

— Ты поэтому пошла в полицию?

Вика пожимает плечами. Конечно, поэтому. А ещё потому, что однажды её, пьяненькую, от приставаний спас какой-то мальчишка-пэпээсник.

— Я ненормальная, Толь, — всхлипывает Вика рвано, стараясь стереть слёзы, которые теперь льются без остановки как будто бы за все годы молчания. — Мне не место… Здесь.

— А в полиции нормальных нет, — хмыкает Толя, по миллиметру пододвигаясь ближе и ближе, — тут либо идеей ударенные, либо сволочи.

— И кто я? В твоей иерархии? На последнем слове Вика начинает заикаться. Её морозит от мыслей, слёз и чувств, слишком резко выплеснувшихся наружу.

— Ты? Ты человек, — Толя улыбается, и кажется, что в ямочках на его щеках хранятся капельки солнца. — А ещё ты дрожишь. Можно?

Вика затравленно кивает и невольно сжимается, когда Толя накрывает её дрожащие плечи объятиями, как мягким одеялом. Ей это всё так чуждо.

— Я никому не позволю тебе навредить, обещаю.

Толя бережно прижимается губами к её макушке. И Вика расслабляется в его руках.

— Тридцать седьмое место, нижнее, — круглая во всех отношениях проводница с короткой светлой стрижкой захлопнула паспорт и протянула Алике.

Крупная снежинка спланировала на нос лисёнку, глядящему в звёздное небо, и тут же превратилась в каплю. Алика протёрла обложку ладонью в мягкой перчатке и, поднявшись по ступенькам, не удержалась и торжествующе глянула свысока на остававшихся на перроне девчонок с огромными чемоданами. Чтобы подняться, им нужно было просить помочь немногочисленных парней, возвращавшихся с олимпиады по истории и экономики вместе с ними (а они были далеко не физруками), или затаскивать чемоданы в вагон по двое, ломая колёсики и ручки о металлические заледеневшие ступени.

Если хочешь быть независимой от мужчин, нужно выбирать ношу по силам — выучила Алика после ухода отца, поэтому её вещи на все десять дней в лагере — и даже лакированные лодочки на высоком каблуке, в которых Виктория Сергеевна боялась выпускать Алику на сцену — без труда уместились в маленькую чёрно-белую спортивную сумку.

Алика поставила её на сиденье последней боковушки и огляделась. Вагон постепенно наполнялся завсегдатаями зимних рейсов фирменного ночного поезда: школьниками-олимпиадниками из родного города и пригорода, вахтовиками, от которых кисло попахивало перегаром, и пенсионерами, возвращавшимися домой с рецептами, предписаниями, выписками от краевых врачей. Редкие пассажиры с загорелой и шелушащейся кожей вкатывали чемоданы, на ручках которых развевались бело-розовые наклейки «Approved Cabin». Гул, грохот колёсиков, полок, шуршание упаковок постельного белья заглушали расслабляющую музыку, тихо лившуюся из сеточек динамиков над окнами.

Напротив Алики уже сидела Варя Ветрова — победительница олимпиады по истории. Даже не расстегнув пуховик яркого ягодного цвета и перегородив чемоданом — не таким огромным, как у остальных, но всё ещё довольно крупным — дорогу к туалету, она щебетала по телефону. Грамота победителя в золочёной рамке лежала на краю столика, и в стекле отражались продолговатые лампы, ронявшие жёлтый рассеянный свет.

Алика стянула шапку, повесила пуховик на крючок, поправила на плечах белый свитер, который надела поверх чёрного платья в обтяжку сразу после награждения, чтобы не замёрзнуть, и плюхнулась на сиденье. Ветрова даже не глянула на неё, продолжая трещать по телефону слишком громко даже для оживающего вагона.

— А мама рядом, Тём? — улыбалась она кому-то, глядя в окно купе напротив. — Да слышу я, как папин стейк шипит, слышу. Скажи им, что завтра где-то без пяти семь приедем.

Алика натянула рукава свитера по самые кончики пальцев — даже в перчатках они озябли! — и прислонилась лбом к прохладному стеклу. В снежной черноте ночи огни большого города мерцали серебром и жёлтым золотом: огни строящихся жилищных комплексов, трубы заводов и даже зелёная крыша вокзала, обрамлённая неяркими круглыми огоньками, манили остаться, оглядеться, вздохнуть. Сзади кто-то гоготнул, и Алика вместе с Ветровой высунулись в проход. Показалось, среди хохочущих мелькнула рыжая макушка Ильи.

Стало жарко. Алика снова ткнулась лбом в стекло, малодушно помышляя поменяться с Ветровой койками, вскарабкаться наверх и уснуть. Всё равно ведь Ветрова ей нормально не даст поспать, устроит здесь очередной девичник: Варю Ветрову в лагере вечно окружала стайка девчонок, они смеялись, делали селфи, группой танцевали на дискотеке.

Да даже этот дурацкий лист цветной бумаги, на котором все знакомые лагеря писали тебе приятные слова, у неё был исписан с обеих сторон — это Алика заметила ещё на вокзале, когда сидевшая неподалёку Ветрова читала пожелания и комплименты, размазывая по щекам тушь и тени. Алике послание оставила только Виктория Сергеевна: вторая вожатая решила не утруждать себя пожеланиями для неё, а бегать за кем-то ещё — много чести.

— Всё, люблю вас, мы поехали. Сейчас связь пропадать начнёт. Да, всё хорошо, место хорошее, пап, не переживай. Целую. Увидимся утром!

Ветрова наконец положила трубку, и только тогда Алика поняла, что суета в вагоне улеглась и вместо релаксирующей музыки заговорил машинист поезда: проглатывая добрую половину слов, он рассказал, что температура в вагоне двадцать шесть градусов, в то время как на улице минус тридцать один, о биотуалетах в вагонах поезда, о том, что у проводников можно купить чай, кофе, сувенирную продукцию и даже попросить открыть душ в девятом вагоне. Алика слушала всё это вполуха, прилипнув к окну. В черноте, покачиваясь, под стук колёс ускользал, уплывал, сливаясь в одну сверкающую линию, большой город, и от этого становилось грустно.

Не грело ни призёрство, ни шикарная фотография на сайтах лагеря, городского отдела образования и школы, ни приглашение в академию экономики и права, в довесок к призу дающее баллы при поступлении, ни мысли о широкой кровати с ортопедическим матрасом в своей комнате. Невыносимо тянуло остаться здесь, где не было нудных учителей с однообразными задачками, не было непроходимо тупых одноклассников с айфонами последней модели, но где Алика изо дня в день тренировала разум многоуровневыми, но вполне жизненными задачками об ипотеке, безработице, спросе и предложении под шутки настоящих преподавателей из университетов, где впервые смогла довериться другому человеку. Где они с Ильёй наконец перебросились парой слов, от чего на душе стало спокойнее.

Алика раздражённо потёрла глаз: от водостойкой туши под веками зазудело. Алика выглянула в проход: проводница двигалась к ним зигзагом, от купе к боковушкам и обратно, с красной корзинкой сладостей и дорогущих безделушек, повторно проверяя паспорта. Прикинув, что до конца вагона она дойдёт нескоро, Алика достала из бокового кармана сумки косметичку, демонстративно подопнула носком ботильона бронированный чемодан Ветровой и проскользнула в туалет.

Умывалась Алика долго. Половину запасов смывки она израсходовала на то, чтобы избавить ресницы от тяжёлой туши, вторую половину — на суперстойкий бордовый тинт, который ей подарила мама перед поездкой. Бумажные полотенца только и успевали лететь в мусорное ведро. Напоследок Алика улыбнулась отражению, сполоснула лицо ледяной водой и, вытершись всё теми же полотенцами, вышла из туалета.

Проводницы в проходе не было видно, а по вагону стелился солоновато-копчёный запах лапши и картофельного пюре, которым запасались в продуктовом не от голода, но ради атмосферы поездки, игнорируя возмущения сопровождающей.

Вместо грамоты Ветровой на столе стоял помятый пакет с логотипом торгового центра в получасе ходьбы от вокзала, вместо бронированного серебристого чемоданчика из-под стола торчал конец тёмно-синей спортивной сумки. А на месте Ветровой сидел Илья.

— А мы теперь соседи, — обрадованно заявил он, когда дверь к туалетам с тихим шипением задвинулась за Аликой.

Женщины в купе напротив полушёпотом вздохнули, что в предыдущую поездку автоматических дверей здесь не было.

Алика вскинула бровь и бухнулась напротив Ильи, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.

— Это что, рейдерский захват?

— Обижаешь! Честная сделка! Верхнее боковое на нижнее в купехе, где собираются играть в мафию. Или в свинтуса. Или в дурака. Или в ещё какие-то настолки. Там у девчонок целый чемодан, я еле сбежал.

— Вот так сделка… — без энтузиазма откликнулась Алика и, подавив зевок, спросила: — А что на кону?

— Ночь с тобой! — многозначительно приподнял брови Илья.

Страницы: 1 2 3 4 5 6