Варя проснулась от того, что папа разговаривал по телефону.
Он делал это негромко и вполголоса, нарезая круги по квартире, как разговаривал по телефону всегда, и обычно Варя просыпалась, только когда мама в негодовании хлопала дверью спальни и обещала проклясть тех, кто выдёргивает её мужа из постели. Но в последние дни сон стал особенно зыбким и чутким: мучил лихорадкой и дурными картинками бессмысленного бегства, сводил ноги судорогой и разгонял кровь по телу до шума в ушах. Он захватывал Варю мгновенно — и так же мгновенно отпускал.
Поэтому когда папа замер у двери комнаты, постукивая костяшкой по стене, Варя распахнула глаза. Жёлтый коридорный свет мутным пятном сквозь витражное стекло ложился на пол, а папин силуэт метался в нём, как в театре теней. Варя едва не застонала от обиды. Она надеялась отоспаться в спонтанный выходной как следует и вываливаться даже из тревожного и лихорадочного полусна не хотелось.
«Надо было выбирать обычную деревянную дверь, — поморщилась Варя и перевернулась на другой бок; разводы грязно-жёлтого света плясали на стенах, а окна пятиэтажки напротив вспыхивали жёлтым, голубым, белым и розовым. — Нет же! Она скучная, мама, давай возьмём со стёклышками, хочу, как у принцесс! Принцесса на горошине, блин». Варя сердито засопела в уголок подушки и накрылась одеялом с головой.
— Николай Александрович, я всё понимаю… — повинно вздохнул за дверью папа и тут же оживился: — Спасибо! Да, Родионов! Родионов Артём Александрович.
Варю, погрузившуюся в тёплую полудрёму, пробрало леденящим холодом. Остатки сна испарились в стылом воздухе. Варя села на постели, откинув одеяло, и нашарила пижамные шорты. Папа двинулся в сторону кухни, глухо простукивая все поверхности, которые попадались ему под руку: дверной косяк; вот полочка под зеркалом; вот дверь в родительскую спальню; вот звуки почти стали не слышны. И вдруг папа заговорил в полный голос:
— Не может быть! Я лично видел. Родионов Артём Александрович, может быть Артем. Проверь ещё раз.
Варя наконец влезла в шорты и, зябко содрогнувшись, обняла себя за плечи. Она понятия не имела, кому звонит папа, но была уверена: то, что этот человек по ту сторону телефона не находит Артёма, очень плохо. Пальцы ломило от холода. Варя укуталась в одеяло и подобрала под себя ноги. Папина тень снова появилась за стеклом и накрыла ладонью лоб.
— Да. Да. Да. Николай Александрович! — папа рубанул ладонью воздух, но тут же осёкся и понизил голос: — Николай Александрович, я тебе отвечаю: я своими глазами видел… Нет… Он бы вернулся, если бы отпустили… Я не знаю! Откуда я могу знать твоих парней? Не знаю… Ну посмотри, кто у вас там профилактическую работу в третьей гимназии в понедельник проводил.
Папино дыхание стало тяжёлым и шумным. Тень скользнула в сторону: папа опустился на пуфик. Время замедлилось. Варя, казалось, слышала, как шуршит колёсико мышки под толстой рукой папиного собеседника, как он прихлёбывает крепкий кофе. Она даже закрыла глаза, чтобы представить в деталях этого мужчину, почему-то грузного и смуглого, его кабинет, почему-то похожий на папин, с неуютными голубоватыми стенами и потрёпанными жизнью зелёными жалюзи, и даже кружку из тёмного стекла со сколом на ободке, до краёв заполненную дымящимся крепким кофе.
Может быть, Варя так бы и задремала, если бы папа вдруг не выдохнул с облегчением:
— Вот значит с них и спрос. Спасибо, Николай Александрович. Я понимаю… Да. Конечно, я всё понимаю… Если что-то там найдёте… — Папа пружинисто поднялся, и его силуэт снова замаячил за витражным стеклом. — Именно, Николай Александрович, я просто хочу разобраться.
Варя поморщилась. Чем меньше она понимала папины слова, тем сильнее мёрзли пальцы и тем громче грохотало сердце. Варя сглотнула. Вчера ей казалось, папа поверил, что Артём, совсем как в кино, стал жертвой полицейского произвола. Но сейчас в папином голосе она не слышала ни раздражения, ни ярости, ни жёсткости, с какой он обычно обращался с подчинёнными, звонившими ему поздним вечером. Он со смиренным спокойствием говорил:
— Ты и сам понимаешь, что два дня парня просто так держать не будут. Не похоже это на дело принципа… — Папа усмехнулся. — Вот. И я об этом же.
Папа многозначительно замолчал и вдруг посмотрел на Варю — она затаила дыхание. Едва ли папа за мутным разноцветным витражным стеклом увидел её в тёмной комнате, но всё равно затаилась. Ясно, что этот разговор не предназначался для её ушей. А папа всё молчал.
Молчание было таким долгим, что Варя решила, что разговор окончен. Но папа вдруг тяжёлым голосом выдавил:
— Николай Александрович, у меня к тебе по Родионову ещё одна будет просьба. Личного характера… — Папа кашлянул, почесал подбородок и двинулся в сторону кухни. — Да. Понимаю. Буду должен. А просьба… Просьба, значит…
Дальше Варя не слышала: папа свернул в гостиную. Варя поправила одеяло на плечах и оглянулась: балконная дверь была плотно закрыта, но откуда-то всё равно тянуло холодом. Папа не возвращался. Варя думала, что он снова сделает круг по квартире и она услышит ещё что-нибудь, а он топтался в гостиной, откуда ничего не было слышно. «Надо пойти подслушать, — подзуживало подсознание. — Вдруг папа всё-таки верит Тёме. Вдруг он там сейчас за него заступается. Вдруг он там просит его простить и отпустить…» Укутавшись в одеяло на манер мантии, Варя нарезала круги по комнате. В горле пересыхало, начинала болеть голова.
Наконец Варя скинула одеяло, взъерошила волосы и решительно взялась за ручку двери: сейчас она прошаркает в туалет, растрёпанная и молчаливая, — и папа не подумает, что она уже давно не спит и умирает от любопытства. Однако надавить на ручку Варя не успела — дверь сама с мягким щелчком приоткрылась. Варя столкнулась нос к носу с папой. Склонив голову к плечу, он приподнял брови:
— Уже не спишь, Варюш? Я тебя разбудил?
— Не, — растерянно протянула Варя. — Я это… В туалет.
Варя нырнула под папиной рукой и поспешила в туалет. Кончики ушей у неё полыхали.
Когда Варя вернулась в комнату, светильник на прикроватной тумбе ронял мягкий жёлтый свет на кровать, одеяло, свёрнутое вчетверо, лежало на краю, а рядом сидел папа. Варины брови невольно приподнялись. Обычно бодрый по утрам на зависть им с мамой, папа сейчас выглядел совершенно помятым. И дело было не в том, что он сидел в брюках со стрелками и трикотажной домашней футболке, что волосы его были смешно растрёпаны — у папы проступили две морщинки над переносицей, а три глубокие складки на лбу, проявлявшиеся только если он хмурился, почернели.
— Пап, всё в порядке? — нахмурилась Варя.
— Да вот. Решил, что тебе тоже стоит знать кое-что про Артёма, — вздохнул папа и вдруг хитро прищурился. — Или ты и так всё знаешь?
— Что знаю?
— Варя… — папа покачал головой и похлопал по кровати рядом с собой. — Имей смелость признаться, если тебя поймали.
— Гражданин имеет право не свидетельствовать против себя! — бойко парировала Варя, но, усевшись рядом с папой, всё-таки повинно опустила голову: — Но допустим. Я подслушивала. И, возможно, подглядывала.
— Ты ведь знаешь, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали?
Варя подпихнула папу плечом:
— Ты вообще-то сам виноват. Встал прямо у моей двери.
— Каюсь, виноват, постараюсь больше не допустить такой безобразной ошибки! — бархатно хохотнул папа.
Варя хихикнула. Папа переложил телефон из руки в руку, и его весёлость испарилась. Он потёр переносицу и разгладил несуществующие складки на защитном стекле. Экран блокировки вспыхнул: над Землёй, болтающейся в густом чёрном пространстве, висели белые цифры. На дворе было 7:30 утра. Варя тоненько жалобно охнула.
Добавить комментарий